Мацес: истории, рассказанные Дашé - Андрей Матусовский

как стемнело, мужчины решили принять табачную смесь и ядовитую слизь лягушки. Пасай вновь поясняет, что подобные церемонии не имеют у мацес какого-либо религиозного подтекста, а только медицинский эффект. Если принимать табачную смесь и ядовитую слизь лягушки одновременно, то их воздействие на организм человека усиливается.

Сначала Туми, брат Шавы, тщательно перемешал ядовитую слизь лягушки со слюной на плоских деревянных дощечках даукэт. Первым яд лягушки принял Пымень – ему на плечо нанес его Туми, брат Шавы. Несмотря на то что Пыменю 20 лет, он принимал ядовитую слизь лягушки первый раз в жизни, и ему явно этого не хотелось. Женщины стыдили и подбадривали его одновременно. В какой-то момент ритуал приобрел игровые формы: Туми, брат Шавы, начал бегать с даукэт и аяш за Ныка и Даси, шуточно изображая, что он готов прижечь им руки для инъекции; дети, уворачиваясь от него, со страхом разбегались в стороны. Мацес поясняют мне, что не существует определенного возраста, когда человеку следует начинать практиковать с ядом лягушки или табачной смесью. После Пыменя ядовитую слизь лягушки получил от Туми (Сегундо) брат Шавы. Для этого он перетянул себе руку в локте и ядовитую слизь получил в нижнюю часть руки, а не в плечо, как Пымень. Затем Туми, брат Шавы, с помощью подготовленной днем длинной полой трубочки вдул табачную смесь другому Туми, после чего Туми (Сегундо) вдул табачную смесь брату Шавы. Таким образом, брат Шавы принял ядовитую слизь лягушки и табачную смесь одновременно. Действие яда на организм человека наступило примерно через минуту. Пымень и Туми, брат Шавы, поспешили из малоки – их начало тошнить. Первым, минут через двадцать, вернулся в малоку Пымень; ничего не говоря, неуверенным шагом он дошел до своего гамака и лег спать. Затем появился Туми, брат Шавы, его состояние было явно тяжелее. Отхаркиваясь, он лег на низкую скамью у входа в малоку; полежав так некоторое время, он молча встал и также пошел спать в свой гамак. Туми (Сегундо), принявший только табачную смесь, тихо сидел на скамье возле входа в малоку и вскоре не замедлил переместиться в гамак. На этом церемония закончилась.

Туми собрались принять табачную смесь

Участники церемонии поочередно вдувают табачную смесь друг другу в ноздри

Шава говорит, что брат, употребив ядовитую слизь лягушки и табачную смесь, обычно поет песни мацес, но сегодня мы их не услышали.

Согласно старой традиции, мацес сначала вдували табачную смесь, а затем принимали ядовитую слизь лягушки.

Наступила ночь. На Лобояку вновь был слышен мотор каноэ мацес, возвращавшихся из Рекены. Вскоре начался сильнейший ливень.

Утром я обнаружил, что меня сильно искусали москиты, и от страха заболеть малярией я досрочно принял очередную таблетку лариама.

Мы пригласили двух Туми к нам в хижину выпить кофе. Мацес, как обычно, положили много сахара в кофе. Завязался разговор. Туми, брат Шавы, говорит, что он христианин-евангелист, а песни, которые он поет почти каждую ночь, посвящены Иисусу. Вот уж он удивил меня! Туми, брат Шавы, христианин – ну никак ответ этого симпатичного старика не состыкуется со всем его поведением.

Я задаю ему провокационный вопрос:

– Если ты считаешь себя христианином, почему тогда сегодня ночью ты вдыхал табачную смесь и принимал ядовитую слизь лягушки? Другие мацес объясняли мне, что христианам нельзя этого делать.

– Если делать это понемногу и ночью, то можно, – нисколько не смущаясь, отвечает он.

К слову сказать, ранее я несколько раз замечал: иногда перед тем, как начать есть, некоторые женщины, склонившись над едой, что-то нашептывают в течение четырех-пяти секунд. Со стороны их действия смотрелись как произнесение христианской молитвы, но была ли это молитва? И молитва каким богам? Можно предположить, Кане вполне могла еще помнить отдельные эпизоды из христианской традиции и со временем научила своих подруг каким-то, скажем так, благочестивым действиям; после ответа Туми, брата Шавы, я все же склонен полагать, что если подобное поведение женщин и имело какое-то отношение к христианству, то было в большей степени подражательным. Никто из них, как и Туми, брат Шавы, не был христианином.

На мой вопрос, много ли мацес придерживается традиционных верований, Туми, брат Шавы, отвечает, что много, в том числе такие люди есть в современных поселках мацес, стоящих на берегах Гальвеса. Другой Туми – традиционалист, он сам уверенно заявляет об этом.

Тупа никак не хочет менять сплетенных ею традиционных нарукавников. Я предлагаю ей за две пары нарукавников 40 солей (около 5 долларов США), и она соглашается расстаться с ними.

У Туми теперь болит, вероятно, задняя часть бедра, потому что он привязал к ней какой-то пучок трав. Скорее всего, именно поэтому, чувствуя себя нездоровым, он все последние дни проводил в гамаке, почти не вылезая из него.

Дождь, начавшийся ночью, закончился только утром, и мы стали собирать свои вещи, чтобы отправиться дальше вверх по Лобояку. Как это не раз бывало в предыдущих экспедициях, все жители малоки пришли смотреть, как мы собираемся в дорогу.

Ишко попросила у меня таблетку от боли в животе, на которую жалуются ее дети; я дал ей четыре таблетки левомицетина. Пытаясь объяснить Ишко, что это сильнодействующее лекарство и для ребенка вполне будет достаточно половинки таблетки, я хотел взять у нее из рук упаковку и наглядно продемонстрировать, как надо разломить таблетку по насечке; она в страхе ее отдернула, думая, что я решил забрать таблетки назад.

Пока сопровождавшие меня мацес грузили наши вещи в лодку, я зашел в малоку попрощаться с ее жителями. Обошел всех, взрослых и детей, по кругу, всем пожал руки. Мацес пожелали мне счастливого дальнейшего путешествия, это было понятно и без перевода с их языка. Пымень и Арина пожелали мне доброго пути по-испански. Тупа сказала, чтобы я надел в дорогу сделанный для меня Туми, братом Шавы, традиционный ободок на голову, такой же, какой носят мужчины мацес. Ишко показала, что будет думать обо мне, пока я иду пешком через лес до Рекены. Сцена моего прощания с жителями малоки выглядела очень трогательно.

Я покинул малоку мацес, которую для себя назвал последней, и спустился к лодке. Провожать нас к реке вышла только старенькая Кане; она с любовью смотрела на своих сына и внука. Кане стояла по пояс обнаженной, с «кошачьими усами» в ноздрях. Мы тронулись в путь, помахав ей рукой. Я долго смотрел ей вслед, пока она и крыша малоки не скрылись за изгибом Лобояку. Мне стало очень грустно. Скорее всего, я покидаю эту малоку и ее жителей навсегда; как долго они еще проживут так, ведя традиционный образ жизни мацес? Уйдут из жизни среднее и старшее поколения; молодые, вероятно, больше никогда не построят в перуанских джунглях традиционной малоки мацес. Молодежь ведет свою вполне современную жизнь. Замечательные настоящие люди – старики Туми, Бысо, Ишко, Тупа, Кане. Прощай, последняя малока мацес, больше я тебя не увижу!

Переход через джунгли от Матансы до Укаяли

Мы двигались вверх по Лобояку около шести часов: сначала миновали корпу, в которой искали броненосца, затем мимо проплыла чагра жителей малоки. На деревьях можно было наблюдать много обезьян различных видов. Несколько раз нам повстречались заброшенные охотничьи лагеря мацес. Один из них Пасай идентифицировал как лагерь Туми, брата Шавы, построенный им, когда старик приплывал сюда охотиться. Навстречу прошли две лодки с мацес, возвращавшимися из Рекены.

В конце нашего пути река значительно сузилась – до 10—15 метров. Пасай указал мне на еле различимый, которого я сам