Заповедными тропами - Евгений Павлович Спангенберг

Как только я поступил в университет и стал часто предпринимать далекие выезды на полевую работу, моя коллекция стала расти. После каждой проведенной в природе весны я привозил несколько новых для меня кладок. Но уже тогда я строго придерживался известных правил научного коллекционирования. Я позволял себе взять гнездо с яйцами лишь в том случае, если оно безусловно представляло научную ценность и могло способствовать изучению жизни той или другой птицы. Обязательным условием при этом я считал точное определение вида. И так как многие птицы ведут себя у гнезд чрезвычайно осторожно, то и добыча их кладок давалась мне нелегко и требовала от меня много времени и терпения. Однажды, например, пытаясь точно установить, какому виду принадлежали найденные мной яйца, я часов пять просидел среди высоких кочек в болоте. Меня кусали комары, обжигала мошка, но я продолжал неподвижно сидеть в своей засаде, в бинокль рассматривая странную птицу.

— Зачем вы себя так мучите? — удивлялась хозяйка, когда я с распухшим лицом и шеей вернулся домой и во время обеда рассказал ей, как это случилось.

— Да ведь это, хозяюшка, редкая птица, — уверял я ее. — Через три дня у меня уже все пройдет, опухоль как рукой снимет. А редчайшее гнездышко у меня уже есть. Да и над птицей мне удалось сделать интересные наблюдения, и об этом я обязательно напишу небольшую заметку.

Но я так и не сумел убедить свою собеседницу.

— Все это хорошо, — продолжала она, — но посмотрите, на кого вы похожи. — Она протянула мне зеркало.

Да разве мало таких случаев было в моей жизни при собирании коллекции — всего не расскажешь! Вот и на этот раз мы с Сергеем два дня просидели на озере, где, к моей великой радости, я наконец нашел гнездо одной замечательной утки, которое долго не мог найти. Эту утку называют белолицей савкой. Она значительно меньше дикой утки кряквы, обладает длинным хвостом, состоящим, как у баклана, из жестких перьев, и странной формой головы и клюва. Ко всему этому клюв самцов белолицей савки окрашен совсем необычно. Он ярко-голубого цвета. Но не только своей внешностью замечательна савка, она интересна и своей биологией. Например, яйца этой сравнительно маленькой утки необычно велики — они немного мельче яиц небольшого дикого гуся. Вероятно, утка сидит на яйцах только самое короткое время — в начале насиживания. Позднее зародыш развивается за счет собственного тепла.

В то время я ничего не знал о размножении савки и, естественно, когда нашел в маленьком гнезде такие крупные яйца, был до крайности поражен и поставлен в тупик. Вот тут-то и начались мои мучения. Много часов на маленькой лодчонке просидел я среди тростников, издали наблюдая за гнездом незнакомки, но, увы, безуспешно: к гнезду не приблизилась ни одна птица. На чистом участке этого озера, недалеко от гнезда, плавали только савки, но не им же принадлежат эти огромные яйца. Так я думал в первые часы наблюдения.

«Неужели это гнездо савки?» — после пяти часов сидения в лодке появилась у меня догадка…

«Несомненно, эти яйца принадлежат савке», — решил я под вечер и, радуясь своему открытию, взялся за их упаковку. Для этого я использовал все бывшие со мной пригодные вещи: носовые платки, носки и портянки. Тщательно завернув каждое яйцо, я уложил их в маленькую корзинку, а пустоты между ними заполнил гнездовым материалом, состоящим из сухой осоки и утиного пуха.

Солнце опустилось уже к самому горизонту, когда я причалил лодку к берегу и, повесив корзинку себе на плечо, направился к нашему лагерю.

— Когда же мы теперь домой доберемся? — встретил меня этими словами приятель. И хотя до дома было не более десяти километров, вопрос был уместен. Этот мучительный переход я буду вспоминать в течение всей своей жизни.

Вдоль сухого русла, носившего название Сурк-арык, пышно разрослись колючие тугайные заросли. Уже в полной темноте мы добрались до этого места. Бесчисленные соловьи без умолку пели в зарослях, где-то жалобно кричали птенцы ушастой совы, да вдали, вероятно в ауле, лаяли собаки. Мы хорошо знали тропинку, пользуясь которой было нетрудно пересечь в общем неширокую полосу колючих порослей. Но в эту темную ночь нам не удалось ее обнаружить. Отыскивая ее, мы окончательно сбились с дороги и, наверное, часа полтора продирались то в одном, то в другом направлении сквозь колючую чащу.

Однако всему бывает конец — кончились, казалось, и наши мучения. Лес остался позади; мы выбрались наконец на открытое место. Это было для нас настоящим торжеством. К сожалению, оно продолжалось недолго. Из колючего тугая мы попали на казахские огороды. Небольшие участки земли оказались разделенными живыми колючими изгородями. Продираясь сквозь них и топчась в темноте в надежде найти выход из этого колючего окружения, я в конце концов провалился в сухой колодец. Когда с помощью Сергея я выбрался из глубокой ямы, меня интересовали не ушибы, не ссадины, а только корзиночка с утиной кладью.

Чуть брезжил ранний утренний рассвет. Мы с Сергеем, измученные и голодные, возвратились домой. Но, как знает уже читатель, вместо того чтобы утолить голод и улечься спать, в первую очередь я занялся осмотром яиц и их укладкой в более надежное место.

Об этом случае я рассказал для того, чтобы показать читателям, как собиралась моя коллекция. Она потребовала многих лет, настойчивости и большого терпения. Зато в ней нет неправильно определенных кладок. Приложенная к каждому гнезду этикетка расскажет вам, чьи это яйца, где, в какой обстановке и когда они собраны, а специальная карточка в картотеке поведает о поведении птицы у гнезда. Но для меня эта коллекция представляет не только научную ценность. Она дорога мне и тем, что по ней я, как по книге, читаю о прошлых своих путешествиях. И когда мне приходится еще раз просматривать гнезда, собранные в различных частях нашей Родины, в моем воспоминании попутно воскресают то снеговые горы с сизыми скалами, то шуршащие на ветру тростниковые заросли, то пустыни и степи с ярким голубым небом и поющими жаворонками. Когда-то, изучая птиц, я побывал здесь и достал ту или другую кладку, которая и сейчас