Латиноамериканское безумие: культурная и политическая история XX века - Карлос Гранес

и в Аргентине, теперь левые легитимировали партизанское насилие, что Пас рассматривал как «нелегитимный и аморальный союз социалистических идей и фашистской и гангстерской практики»[446]. Именно так и было; хуже всего то, что университеты, вместо того чтобы критиковать это явление, поощряли его. В идеях, исходивших из академии, Пас видел «радикалоидный активизм», который превращал университет в сцену революционных выступлений вместо того, чем он должен был быть: пространством для критики и размышлений.

Пас высказал эти идеи в 1973–1974 годах, незадолго до того, как фанатизм и слепоту, порождавшие в Латинской Америке идеологии, начал критиковать Варгас Льоса. Перуанского писателя тревожили двойные стандарты, с помощью которых некоторые интеллектуалы, включая его друга Хулио Кортасара, оценивали несправедливость в капиталистических и социалистических странах: в первом случае с ней всегда боролись как с отвратительным пороком, во втором – оправдывали как «сопутствующие ошибки». Вера в идеологии отдаляла интеллектуала от реальных проблем и превращала его в фанатика. «Во имя антикоммунизма, – заявил Варгас Льоса в 1978 году, – генерал Пиночет совершил преступления, похожие на те, что красные кхмеры в Камбодже совершили во имя коммунизма»[447]. И все же одних критиковали, а других оправдывали, что можно было объяснить только идеологическим схематизмом.

За подобные высказывания латиноамериканские левые отвернулись от Варгаса Льосы и Паса. Оба еще не считали себя либералами и по-прежнему с большим сомнением относились к капитализму и внешней политике США, но уже не чувствовали себя комфортно в рядах левых, которые защищали произвол Кастро и спасительное насилие. Прошлое обоих было отмечено сюрреализмом и антиавторитаризмом; в герилье и новом академическом марксизме, с его презрением к демократии и оправданием деспотизма, они находили следы того же авторитарного импульса, который раньше критиковали как что-то свойственное правым и военным. Мало-помалу они начали делать это на своем континенте и, несмотря на всю сложность, стали первыми известными интеллектуалами, покинувшими ряды националистического американизма и социализма, в которых они сформировались, чтобы защищать демократию. Латинская Америка больше не могла быть континентом вечных обещаний, готовящейся революции, штурма небес, который теперь-то уж наконец установит рай земной. От независимости мы перешли к гражданским войнам, затем к войнам между странами и, неожиданным образом, к революциям – мексиканской, чилийской, военным революциям Урибуру, Жетулиу Варгаса и Санчеса Серро; к революции Сандино, революциям популистским, социалистическим, антиимпериалистическим. К 1980-м годам мы подошли обессиленными, абсурдным и мазохистским образом верными набору устаревших, жестоких и тиранических идей, которые мы, латиноамериканцы, казалось, были обречены повторять, как тропические попугаи: деколонизация, антиянкизм, внутренний враг, чистота традиций, теллурический лидер, легитимность насилия.

В 1970-е годы Пас и Варгас Льоса сворачивали шею не лебедю, а попугаю. Возможно, в этом и заключалась причина вызванного ими недовольства: они вызвали беспокойство у интеллектуалов и художников, привыкших к другой роли, роли экзотического доброго дикаря – или доброго революционера, как сказал бы Карлос Ранхель. Если отказаться от утопии и революции, какое место займет Латинская Америка в сообществе наций? Какой интерес будет представлять интеллектуал, писатель или художник, если он не будет прибегать к тьермондистским штампам, если он не будет подтверждать клише жертвы, эксплуатируемого, колонизированного, угнетенного или, по последним веяниям, эпистемолога Пачамамы, адепта антиглобализации, выразителя последней воли, хранителя Абья-Ялы, мудрого знатока «мыслечувствия» и вообще представителя всей этой фауны мифических и ангельских персонажей, придуманных – почти поголовно – в гиперконкурентных, мегакапиталистических, пуританских, глобализированных и совсем не пачамамаистских университетах США?

Правда, подарив миру революции, утопии, карикатурных военных диктаторов, жертв всех видов и спасителей, готовых повести за собой целые народы, мы оказались во власти инерции, которая побуждала нас идти дальше и продолжать гнаться за похожими призраками: не империализма, так колониализма, не капитализма, так модерности, и вооружившись уже не марксизмом, а деконструктивизмом. Но на самом деле именно против этих стереотипов и нужно было восставать. Потому что быть континентом архаичных галлюцинаций – отличная идея для фильмов Алехандро Ходоровски, но в реальности это означало отстраниться от научно-технического прогресса, от глобальных центров принятия решений и международных дебатов, от рынков и торговых путей. Эта Латинская Америка, сведенная к китчевому убожеству, к ремесленному рынку, к праздной панораме альтернативных мудростей и шаманских ритуалов, отнюдь не представляла собой освободительную фантазию. Напротив, она была продолжением тех гнетущих мечтаний, которые со времен Колумба превратили этот континент в место для осуществления насильственных, коммунитарных и примитивистских порывов, неприемлемых в Париже, Мадриде или Лондоне.

Лима, 1969: левая революция перуанских военных

В 1960-е годы в плане неравенства Перу было одним из лидеров Латинской Америки. 85 % пахотных земель были сосредоточены в руках 2 % населения[448] – это колониальное наследие увековечивало вассальную зависимость и было оскорбительно для любого модерного ума, особенно для десаррольистских, национально-народных и левых кругов. На повестке дня Народного действия и АПРА стояла аграрная реформа – они агитировали за нее на избирательных кампаниях, но, приближаясь к власти, ставили ее на полку. Айя де ла Торре даже не пробовал защищать – скорее наоборот – попытку аграрной реформы, которую предпринял Белаунде Терри, возглавив правительство. Шел XX век, в Боливии и на Кубе происходили националистические революции, а эта капсула времени, перенесенная из эпохи вице-королевства в десятилетие хиппи и рока, становилась анахронизмом, мешавшим Перу войти в современность. Даже военные поняли это в середине 1960-х годов, когда ликвидировали лидера MIR Луиса де ла Пуэнте Уседу и поставили окончательную точку в партизанской борьбе. То был один из тех неожиданных и бредовых феноменов, которые показывают, что в Латинской Америке никто не знает, на кого работает. Можно вообразить, как военные изымают материалы герильерос, их брошюры, документы, тайком их листают, затем, возможно, изучают, чтобы понять мировоззрение врага, и вот уже, к собственному удивлению, кивают, соглашаясь с тем, что там написано. После разгрома герильи в 1965 году один армейский майор сказал, что феномен подрывной деятельности был следствием реальной проблемы. Оставался вопрос: что теперь делать с причинами?[449]

Невольно герильи заставляли армию задуматься о реальности, в которую она вмешивалась своим оружием, и вывод, к которому приходили военные, заключался в том, что в Перу действительно существует очень серьезная проблема – проблема, которую могли обнаружить и они со своим военным и патриотическим чутьем. Не читая Маркса, они пришли к тому же выводу, что и социологи вроде Хулио Котлера: развитие страны сдерживалось «олигархическо-империалистической коалицией». Внезапно военные стали мечтать о том же, о чем мечтали ELN и MIR: вернуть контроль над экономикой, покончить с иностранным влиянием и ослабить политическую власть крупных землевладельцев. Военные были выходцами из народных слоев, а не из землевладельческой элиты, и они тоже стали испытывать отвращение к тем сеньорам, что жили среди индейцев, что ими управляли,