Латиноамериканское безумие: культурная и политическая история XX века - Карлос Гранес

первой фазы, фазы агитации и пропаганды, «Сендеро Луминосо» взорвала несколько опор ЛЭП и совершила несколько нападений на банки и государственные учреждения, включая китайское посольство, что не вызвало особого беспокойства ни у правительства, ни у гражданского общества. Перу осознало, что новая партизанская группировка начала народную войну, только 27 декабря 1980 года, когда члены «Сендеро Луминосо», опередив на десять лет нездоровые и скандальные стратегии Молодых британских художников и инсталляции из мертвых жеребят мексиканки Тересы Маргольес, повесили семь мертвых собак на столбах в центре Лимы, сопроводив их плакатами с различными посланиями. Один из них гласил: «Дэн Сяопин – сукин сын»; другой предупреждал: «Осторожно, бомба замедленного действия взорвется в любой момент». Все эти плакаты попали в национальную прессу: фотографии леденили душу. Макабрическая акция «Сендеро Луминосо» оказалась очень эффективной рекламой. Она дала понять, что в обществе существует новая безликая, неотличимая от окружающих сила, каким-то образом связанная с маоистами, и вызвала эстетический шок, который предвосхитил гораздо более жестокие потрясения.

«Сендеро Луминосо» использовала мертвых животных как предзнаменование того ужаса, который он посеет в перуанском обществе. Такова была его стратегия, с помощью которой он хотел сломить государство и деморализовать гражданское общество: террор, террор и еще раз террор. Бомбы, которые грохотали посреди ночи и оставляли город во тьме. Внезапные костры в форме серпа и молота, освещавшие ночную Лиму с холмов. Жестокий и устрашавший агитпроп. Эта стратегия вынуждала город думать, что опасность его уже подстерегает и что крах общества – лишь вопрос времени. И она сработала. По мере поступления сведений о массовых убийствах «Сендеро Луминосо» и затягивания войны все больше людей начинали верить, что террористам удастся свергнуть последующие правительства – Белаунде Терри, Алана Гарсиа, Альберто Фухимори. До 30 % населения предвидело поражение государства от рук этой безликой бесформенной силы, которая побивала камнями, зарубала мачете и карала высокогорные крестьянские поселения массовыми убийствами и торговой изоляцией.

Война «Сияющего пути» начала вызревать в 1962 году, когда Абимаэль Гусман, философ и юрист из Арекипы, в качестве профессора прибыл в университет Сан-Кристобаль-де-Уаманга в Аякучо. Через год он уже возглавлял региональный комитет Коммунистической партии и вел ожесточенные дебаты с различными фракциями. Как маоист после китайско-советского раскола он решил занять сторону китайцев. Гусман поддерживал коммунистическую партию Перу – «Красное знамя» и презирал просоветскую коммунистическую партию Перу – «Единство». В 1965 году он поехал в Китай, откуда вернулся уже фанатиком, не терпевшим ни малейших отклонений от его понимания коммунизма. Любой, кто не соответствовал его системе, был уклонистом, ревизионистом, правым или буржуа. Ни Кастро, ни Че ему не импонировали; напротив, он называл их мелкими буржуа. Правым ему казался даже вождь «Красного знамени» Сатурнино Паредес, не говоря уже о Веласко Альварадо – хрестоматийном фашисте. Единственным чистым был он сам, Абимаэль Гусман. Он хранил революционную сущность коммунизма, поэтому логично, что он вышел из «Красного знамени» и создал Красную фракцию, зародыш того, что впоследствии стало партией «Сендеро Луминосо».

Среди перуанских левых Абимаэль Гусман был персонажем бесцветным: провинциальный активист, фанатик и сектант, имевший очень мало влияния на рабочих и крестьян. Он был обречен на революционную ничтожность, если бы не его преподавательская должность. Свою настоящую массовую работу он вел не в горных селениях и не на городских фабриках, а в университете Сан-Кристобаль-де-Уаманга. Там он показал удивительную способность к привлечению на свою сторону бюрократов и административного персонала. К 1969 году он контролировал дирекцию по персоналу – баснословный успех, который позволил ему расставить сторонников на все значимые посты в университете. Другой его товарищ возглавлял отдел социального обеспечения и распоряжался такими ценными ресурсами, как жилье, стипендии и исследовательские гранты. Они уже добились важной цели, отменив вступительные экзамены, и теперь боролись за бесплатное обучение. Абимаэля Гусмана не интересовало качество образования, его целью было превратить университет в центр вербовки. Его действия были очевидны уже в 1969 году, о чем можно судить по сообщению в газете «Паладин»: «Университет Уаманги полностью проституирован и загнан под фанатичное и сектантское господство пекинской секты, самой отвратительной, жестокой и одиозной из политических фракций, воцарившихся в перуанском университете»[454]. Правительство генерала Веласко, однако, было слишком занято планированием национально-народной революции, чтобы придавать значение апокалиптическому бреду кучки профессоров-маоистов. Поэтому в 1970 году, когда Гусман наконец создал организацию под названием «Коммунистическая партия Перу: по сияющему пути Хосе Карлоса Мариатеги», у маоистов вместо партизанского очага имелся университет, который они могли контролировать и как каудильо, и как доктринеры.

За годы преподавания у Гусмана успел развиться тотализирующий бред. Вооруженная революция – дело несложное, думал он, при условии использования верной теории. Не требовалось ни точного анализа реальности, ни денег, ни даже оружия – все зависело от правильности теории. И этой теорией, определявшей, какие шаги необходимо предпринять для завоевания власти, был марксизм-ленинизм в его маоистском изводе, который Гусман пытался перуанизировать, приспособив идеи Мариатеги к идеям Мао. Так он пришел к выводу, что в полуколониальной и полуфеодальной, глубоко проникнутой империализмом стране вроде Перу только народная война, двигающаяся из деревни в город и сметающая на своем пути любой буржуазный элемент, любое ревизионистское отклонение, любой намек на правизну или индивидуализм, может привести к исходу, предначертанному универсальной истиной, раскрытой в марксизме-ленинизме-маоизме: диктатуре пролетариата. Следствием этого теоретизирования была неизбежность насилия; неустанные атаки боевиков, пусть немногочисленных и плохо вооруженных, но непримиримых к любому, кто поставит под сомнение чистоту их теории или будет вынашивать ревизионистские, капиталистические или буржуазные сомнения, способные помешать героическому шествию истории.

«Кроме власти, все – иллюзия», – был один из их лозунгов, и ради завоевания этой единственной реальной вещи они превратили партию в закрытую подпольную секту, решив, что вне ее находятся только враги. Эта же склонность к фанатизму привела их к превращению идеологии в религию, а активизма – в священный и очищающий обряд. Крестьяне, особенно индейцы, то и дело оказывались под прицелом фанатиков, говоривших о непонятных вещах и заставлявших их придерживаться неясных лозунгов или страдать от последствий. Десятилетие борьбы привело к десяткам тысяч жертв. Погибли и пропали без вести 69 280 человек, почти 80 % из них были индейцами кечуа. Этноцид осуществляли уже не фашисты вроде Эрнандеса Мартинеса, а террористическая банда с библейской подоплекой и маоистскими лозунгами. «Народ, – говорил Гусман, – возбужден, вооружен и поднимается на восстание, он накидывает петли на шеи империализма и реакционеров, он хватает их за горло и связывает; он их непременно душит. Плоть реакционеров он разорвет, погрузит эти черные кучи в трясину, сожжет остальное […] и развеет пепел на все четыре стороны, чтобы не осталось ничего, кроме зловещей памяти о том, что никогда не вернется, потому что вернуться не