Латиноамериканское безумие: культурная и политическая история XX века - Карлос Гранес

«Сендеро Луминосо» очень хорошо рассчитала время нападения. Организация ждала возврата к демократии и образования гражданского правительства, не желающего отдавать власть и полномочия военным. Кроме того, в 1981 году Перу вновь пережило небольшой военный конфликт с Эквадором, который отвлек внимание общественности. Это обстоятельство дало герилье время, чтобы укрепиться в Аякучо и объявить там об образовании «освобожденной зоны». Реакция Белаунде последовала в 1982 году, когда партизаны «Сендеро Луминосо» захватили тюрьму, дав армии зеленый свет на борьбу с терроризмом. С этого момента начались массовые убийства, бессудные казни и похищения людей. Вмешательство вооруженных сил только ухудшило положение гражданского населения, потому что лагерей в сельве у «Сендеро Луминосо» никогда не было – ее члены смешивались с сельским населением в поселках и деревнях и, когда армия пыталась их схватить, просачивались сквозь пальцы, как вода сквозь решето. Альтернативный вариант для военных состоял в том, чтобы обращаться с гражданским населением почти так же жестоко, как это делали террористы. Те, кто должен был образовывать Народную республику председателя Гонсало, те, кого армия должна была защищать от варварства, гибли в первую очередь. И так продолжалось до 1992 года, когда специальной разведывательной группе удалось выследить Гусмана в одном жилом доме Лимы. Его поимка стала смертельным ударом для организации. Как и все секты, потеряв главаря, она мгновенно распалась.

К тому времени Перу пережило страшный экономический кризис, вызванный экономической политикой 1970-х и 1980-х годов. Марио Варгас Льоса потерпел поражение на выборах 1990 года, а победитель, Альберто Фухимори, укрепил власть благодаря захвату Гусмана и ударам, которые он нанес Революционному движению имени Тупака Амару – еще одной, на этот раз геваристской герилье, которая начала боевые действия в 1984 году. Победа над терроризмом и экономический подъем принесли ему огромную, возможно даже слишком большую, популярность, и с такой народной поддержкой он почувствовал себя вправе избавляться от любых препятствий, способных помешать его воле. Он был готов повторить старый латиноамериканский трюк, тот самый, который использовали Жетулиу Варгас и уругваец Габриэль Терра, чтобы завоевать контроль и увековечить свою власть. 5 апреля 1992 года Фухимори распустил Конгресс и устроил государственный переворот, итогом которого, помимо разложения перуанских институтов и развращения общества, особенно высших слоев, стало закрепление авторитарной традиции до 2000 года.

Панама, 1968:власть захватывает Омар Торрихос, еще один националист и военный-популист

Спустя всего девять дней после событий в Перу то же самое повторилось в Панаме. Военные, которые охотились за левыми партизанами, поддерживаемыми Кастро, устроили переворот и, придя к власти, взяли на вооружение левые лозунги, которые ранее выдвигали молодые революционеры. В Панаме переворот не был мотивирован идеологически, по крайней мере вначале. У власти находился главный выразитель панамского национализма Арнульфо Ариас, чьи требования были схожи с теми, которые в конечном итоге отстаивали военные. Они свергли его не потому, что не были согласны с его правлением, а потому, что лидер панамского национализма хотел сменить руководство Национальной гвардии, что, конечно, не устраивало потенциальных отставников. Трое военных во главе с полковником Омаром Торрихосом предвидели любой шаг Ариаса и закончили его третий президентский срок. Лидеру националистов не повезло: два других его правительства также завершились переворотами, а возможности четвертого президентства его лишили военные в результате фальсификации на выборах 1984 года.

Если Ариас был самым популярным политиком Панамы, то об Омаре Торрихосе не было известно почти ничего. Панамцам пришлось подождать, пока раскроется профиль этого народного – «фольклорного», как назвал его один колумбийский президент, – вождя, на которого идеология влияла меньше, чем интуиция, и которому вечно помогали личное обаяние и карибская эмпатия. Гибрид тигра и мула – таков был Торрихос, говорил Гарсиа Маркес, именно так он его и описывал: человек хитрый и проницательный, как кошка, и упрямый и невозмутимый, как лошадь. К тому же, как хороший популист, он очень тонко определял, куда дует ветер. Ему не нужно было на виду у всех облизывать и поднимать палец, достаточно было инстинкта: в 1960-е годы в Латинской Америке дули левые ветры. С 1959 года правые вроде Арнульфо Ариаса выпустили из рук знамена национализма, и теперь все они перешли к левым. Процессы на международной арене, деколонизация Африки и Азии усиливали этот эффект. Любой, кто кричал «Yankees, go home», становился левым, даже если он был скорее националистом, чем социалистом. То была единственная идеология, порожденная Латинской Америкой: национализм; национализм, замаскированный под духовную элитарность, индихенизм, американизм, креолизм, популизм или даже коммунизм, но в конечном итоге национализм и почти ничего другого: любовь к своим и страх и подозрительность к чужим.

Торрихос не был исключением, если не считать одной детали. Он был единственным, кто не боялся, единственным, кто не довольствовался жестами и словами и стремился отстаивать то, что шло на пользу панамцам. Возможно, его «народный национализм», как назвал его Хорхе Тернер, вдохновлялся опытом Перу и Кубы, но он не совершал ошибок и не занимался экстремизмом, как Кастро или Веласко Альварадо. Меры, которые Торрихос стал принимать сразу после того, как его попытались свергнуть в 1969 году, развивались постепенно и закончились смесью этатистского задора и капиталистического прагматизма. Первым делом он отобрал у янки арендованный ими тренировочный лагерь в Рио-Ато, а у компании «Бостон коконат КО», в частности, забрал 180 000 гектаров непродуктивно использовавшихся земель. Аграрная реформа, которую он инициировал в 1969 году и ускорил в 1970-м, привела к созданию трехсот кооперативов вроде тех, что устроил Веласко Альварадо. Учредительная ассамблея 1972 года провозгласила его верховным лидером панамской революции и наделила полномочиями, подобавшими этому помпезному титулу. В Панаме появился «сильный человек», благожелательный и патерналистский диктатор, который чередовал такие меры, как создание сахарных и цементных заводов либо национализация электроэнергетики и производства цитрусовых, с поощрением иностранных инвестиций и международных банковских операций. Он нападал на одни символы империализма и не трогал другие; банки, например, получили свободу действий, но «Юнайтед фрут» была посажена на короткий поводок. Развязав банановую войну, он заставил компанию платить налог размером в один доллар с каждой экспортируемой коробки бананов. «Юнайтед фрут» прибегала к подкупу и шантажу, но в конце концов ей не оставалось ничего, кроме как смириться. Тогда Торрихос перешел к новым действиям. «Борьба за достоинство и национальный суверенитет не окончена, – заявил он, – начался лишь первый ее этап»[456]. Теперь перед ним стояла гораздо более важная цель – канал. Торрихос хотел, чтобы над этим узловым пунктом его страны и всего мира развевался флаг Панамы, а не янки.

С 9 января 1964 года с этим требованием у ограды зоны канала, находившейся под контролем