Латиноамериканское безумие: культурная и политическая история XX века - Карлос Гранес

словно частью вотчины. Они ждали шанса взять власть в свои руки, и подходящий момент наступил в октябре 1968 года, когда Белаунде Терри вернулся в Перу после неудачной попытки перезаключить контракты с «Интернэшнл петролеум корпорейшн». Скандал с отсутствием одного листа в контракте, с которым приехал президент, и возможность победы Айя де ла Торре на следующих выборах подтолкнули генерала Хуана Веласко Альварадо к перевороту. Как и в Аргентине, Эквадоре, Бразилии и Боливии, в Перу начался новый период военной диктатуры. Смущало то, что перуанцы, хотя и были авторитариями, не проводили правую политику и не объявляли войну студентам или левым движениям. Правда, таким марксистам, как Хулио Котлер и Анибаль Кихано, пришлось отправиться в изгнание, но в тюрьму левых новое военное правительство не сажало. Напротив: оно вытащило из тюрем и пригласило работать на новое военно-революционное государство троцкиста Уго Бланко и немногих прокубинских герильерос, переживших 1965 год, вроде Эктора Бехара. После Мексики, Боливии и Кубы наступила очередь Перу: военные пришли к власти, чтобы развивать собственную национал-народную левую революцию.

В 1971 году Фидель Кастро с официальным визитом посетил Перу. Туда он был приглашен военными, которые ликвидировали обученных кубинцами партизан, – и, конечно, он не испытывал никакой ностальгии по MIR и ELN. Генерал Веласко Альварадо и военное руководство осуществляли меры не менее радикальные, чем те, что он и его барбудос на Кубе. Была национализирована «Интернэшнл петролеум корпорейшн», а также горнодобывающие предприятия Серро-де-Паско, банковская и рыболовная отрасли. Военные создали около двухсот государственных компаний и загнали частное предпринимательство в регулируемую экономику. Кроме того, они начали самую агрессивную во всей Латинской Америке земельную реформу, в рамках которой экспроприировали крупные поместья и превращали их в государственные кооперативы. И все это, как ни странно, с одобрения США, для которых было важно не то, чтобы латиноамериканские президенты не перевернули свои страны с ног на голову, а то, чтобы у них не было коммунистических поползновений – а у Веласко их не было. «Откуда мне быть коммунистом? Я всю жизнь был военным. […] У меня имелись определенные симпатии к христианской демократии. […] Остальное – чистое бла-бла-бла»[450]. Это правда. Для марксистов вроде Котлера то, что сделал Веласко Альварадо, было не более чем трансформацией сверху, которая отрицала роль народных организаций и гражданского общества и которая не просто не революционизировала социальные структуры, но синхронизировала их с десаррольистскими проектами ЭКЛАК. И да, Веласко отстаивал не марксизм, а корпоративистский национализм. Он выступал за примирение социальных классов, а не за кровавую борьбу между ними; он хотел устранить олигархию, чтобы сделать нацию более равной, а не чтобы поддразнить пролетариат. В его фантазиях это был путь к долгожданному союзу армии и народа, который привел бы ко второй независимости, главным копьем которой после Тупака Амару Веласко считал себя. «Крестьянин! Патрон больше не будет есть от твоей бедности», – эта фраза вождя индейского восстания стала одним из лозунгов его правительства.

Под влиянием теории зависимости Веласко Альварадо поверил, о чем он заявил в своей речи 28 июля 1969 года, что Перу и Латинская Америка финансируют развитие индустриализованных стран. Все идеи, которые Эдуардо Галеано позже обобщил в книге «Вскрытые вены Латинской Америки»[451], уже были частью дискурса перуанских военных. И задолго до того, как эта книга стала общепринятым способом объяснения латиноамериканской отсталости, Веласко самым радикальным образом действовал, чтобы каждую из этих вен зашить и лишить развитый мир хотя бы капли перуанского богатства. Если этатистские рецепты, конфискация земли и национализация предприятий и банков – это путь к развитию, то Перу все делало правильно, с военной пунктуальностью и революционным радикализмом. Если импортозамещение, возвращение природных ресурсов государству, национализация СМИ (чтобы олигархия не могла обманывать народ), превращение государства в двигатель десаррольистского капитализма и демонтаж демократии (еще одного, по выражению Веласко, вопроса «привилегированного меньшинства») были противоядием от бедности, то выход страны из отсталости должен был быть лишь вопросом времени.

Эта революция имела немедленные и неизбежно положительные последствия: например, она положила конец элите, которая продолжала жить в XVIII веке и сохраняла полурабовладельческую систему. Но, отказавшись от крупных асьенд, государство не передало землю индейцам и крестьянам. Оно просто заменило патрона и гамоналя государством, добавив очередной винтик в корпоративную систему, которую так любили фашисты и популисты всех времен. Да, крестьяне больше не должны были страдать от гнета землевладельца, но они и не стали значимыми политическими акторами. Что касается кооперативов, то они проработали первые два года. Затем, примерно в 1971 году, начались крестьянские протесты и восстания. Армия попыталась канализовать это недовольство посредством Национальной системы поддержки социальной мобилизации (SINAMOS), созданной в том же году в качестве посредника между государством и крестьянами, но этот институт вскоре забюрократизировался и не сумел убедить народ покорно исполнять приказы военной верхушки. Популистская стратегия больше не работала, а знаменитый союз между народом и вооруженными силами превратился в фикцию, в которую никто не верил. Недовольство рабочих росло, кооперативы разорялись, усиливался ропот среди крестьян, и в конце концов проект Веласко полетел ко всем чертям. Асьенды разграбили, от кооперативов отказались, а землю разделили на микрофундии, которые каждый стал обрабатывать как мог.

Ни прогнозы ЭКЛАК, ни теория зависимости, ни революционный национализм так и не превратили Перу в обещанную развитую страну. В 1975 году рецессия и инфляция вышли из-под контроля. К 1980 году последняя уже вышла из берегов и превысила 59 %, и с тех пор ее рост не прекращался. Десять лет спустя, в годы популистского правительства Алана Гарсиа, она превысила неправдоподобную цифру в 7500 %. Аграрная реформа позволила Перу исправить аномалию, которая порождала чудовищную несправедливость, но в безудержном националистическом и этатистском порыве революция уничтожила по меньшей мере половину производственного потенциала и всю демократическую систему. Военный эксперимент продлился двенадцать лет. Первый этап, с Веласко во главе, продолжался до 1975 года, а второй, начавшийся с переворота внутри переворота, который возглавил Франсиско Моралес Бермудес, попытался привести в порядок разрушенную экономику, но был вынужден вернуть власть гражданским в 1980-м.

Коренная трансформация жизни в провинциях имела глубочайшие среднесрочные последствия – не совсем очевидные, но заметные проницательному глазу политолога Альберто Вергары. Военные избавились не только от землевладельцев и помещиков, но и от антиолигархических политических партий – АПРА и Народного действия, – которые на протяжении двенадцати лет диктатур Веласко Альварадо и Франсиско Моралеса Бермудеса не могли участвовать в выборах и полностью утратили былое общественное влияние. Провинция, лишенная самостоятельной политической деятельности, экономической мощи и народного представительства, потеряла всякую политическую, культурную и экономическую значимость. Двумя последствиями этого явились постепенная депопуляция и централизация страны. В свою очередь, это привело к внезапному повышению важности провинциальных университетов, которые оказались единственным противовесом централизму и авторитаризму