Латиноамериканское безумие: культурная и политическая история XX века - Карлос Гранес

людей, его атака на врагов нации. Все упирается в медийный перформанс, в то, чтобы заставить людей верить, будто за кулисами идет большая работа, будто все заняты делом, будто о народе непрестанно заботятся, тогда как на самом деле цель только одна: удержать власть.

Выражением гиперактивности Альваро Урибе стали Коммунальные советы – более трехсот транслировавшихся по всей стране передач продолжительностью до десяти часов, в которых обсуждались нужды каждого муниципалитета и региона. Этот спектакль подразумевал, что Урибе – неутомимый работник, который не упускает ни одной нужды страны. Уго Чавес чувствовал себя как рыба в воде в программе «Алло, президент», где выступал в роли ведущего или хоста самого себя. Следуя его примеру, Рафаэль Корреа использовал субботнюю программу «Гражданская связь» для нападок на своих врагов. Эта идиллия в отношениях со СМИ контрастировала с ненавистью, которую они могли проявлять по отношению к критически настроенным журналистам. Отношения Урибе с теми, кто не задавал ему правильных вопросов, были напряженными, а за некоторыми из них, например Даниэлем Коронелем, шпионил административный департамент безопасности (DAS). Фухимори организовал похищение Густаво Горрити, а Кристина Киршнер использовала общенациональные передачи как средство контринформации: на них она «исправляла» версию событий, представляемую независимыми СМИ, которые Киршнер считала проводниками пессимизма и деморализации. Чавес запретил критику, приравняв ее к клевете. Этот аргумент он использовал для нападок на «Насьональ» Мигеля Энрике Отеро и «Таль куаль» Теодоро Петкоффа, а также на другие СМИ. Рафаэль Корреа аналогичным образом поступил с газетой «Универсо», наложив на нее абсурдные штрафы в размере до пятидесяти миллионов долларов, чтобы уничтожить и закрыть издание. Принятый им Закон о коммуникации позволил преследовать критически настроенные СМИ и принуждать прессу к самоцензуре. Кристина Киршнер, вернувшись к старой перонистской тактике, сократила поставки бумаги оппозиционной прессе и даже начала клеветническую кампанию против одной из владелиц «Кларин», Эрнестины Эрреро де Нобле, озвучив подозрение, будто ее приемные дети в младенчестве были похищены у родителей в годы диктатуры. Для полноты картины в июне 2021 года Даниэль Ортега начал охоту на независимых журналистов и политических конкурентов, обвинив их в том, что они отмывают деньги и вообще являются врагами народа и революции. Принятый им в конце 2020 года закон № 1055 «О защите прав народа» был влажной мечтой популистов: он требовал защитить народ от любых внутренних или внешних нападок, но, разумеется, поскольку народ и лидер были одним целым, на практике он давал зеленый свет преследованиям любого противника, подрывающего независимость, суверенитет и самоопределение Никарагуа. Воспользовавшись этой формулой, в июне 2021 года Ортега отправил в тюрьму легендарных герильерос САНО, критически настроенных журналистов и всех оппозиционных политиков. Ортега и Мурильо расчистили дорогу к возможности остаться у власти на неопределенный срок.

К этому перечню правителей, установивших странные отношения со СМИ, присоединился и Андрес Мануэль Лопес Обрадор (АМЛО). С самого начала своего правления в 2018 году АМЛО решил организовывать для журналистов своеобразные пресс-конференции – «утренники», – на которых могло произойти все, что угодно: от остроумных выпадов президента, превращавших выступления в комедийные скетчи, до мистических трансов, во время которых он доставал коллекцию религиозных картинок и изрекал сумасбродные советы о том, как справиться с пандемией COVID-19. От критических вопросов он чаще всего отмахивался волшебной фразой «У меня есть другие факты», каждый раз напоминавшей отговорки Дональда Трампа. Но главное в этих утренниках было то, что они сделали АМЛО источником и транслятором новостей. Он говорил – пресса распространяла. Такой режим работы он навязал СМИ. Им больше не надо было выходить на улицу и смотреть, что происходит, – АМЛО избавил их от этой проблемы. Мексиканский президент оказался настоящим медиахудожником.

В современной политической борьбе, и не только в Латинской Америке, коммуникация стала новым оружием. Коммуникационные стратегии имеют фундаментальное значение для отвлечения внимания избирателей выдуманными или несвоевременными проблемами или версиями фактов, адаптированными к нарративу власть имущих. Если они переживают кризис, загнаны в угол и нуждаются в эффективной мобилизации своих сторонников, популисты поднимают вопросы, которые вызывают общественные споры и мобилизуют граждан. Для этого они используют национальные радиостанции или Твиттер, как, например, юный тиран-ученик, сальвадорец Найиб Букеле. Чтобы прикрыться идеей справедливости и ассоциировать отвратительного врага прошлого с политическими соперниками настоящего, Кристина Киршнер расковыряла исторические травмы. Стратегическое значение этого хода состояло в том, что он вывел из летаргии интеллектуалов 1970-х годов, которые без колебаний встали на ее сторону. Киршнер удалось сделать то, что не удалось Перону: окружить себя талантливыми интеллектуалами. Вступив в группу «Пространство открытого письма», писатели, кинематографисты и художники присоединились к культурной битве, подкрепив нарратив власти авторитетом своих подписей и походя подорвав доверие к независимым СМИ. Эти СМИ, говорилось в первом открытом письме группы, «приватизируют умы с помощью слепого, неграмотного, впечатлительного, непосредственного, предвзятого здравого смысла […]»[507]. Ортега, Чавес, Мадуро, Корреа, Фухимори или Букеле, который последним присоединился к гонениям на независимую прессу в виде газеты «Фаро», хорошо бы заплатили интеллектуалу за то, чтобы сегодня он написал для них такое же письмо.

Борьба за нарратив привела Аргентину к крайней поляризации, «трещине», которая породила, помимо прочего, две стороны с диаметрально противоположными ранами прошлого, символами настоящего и утопиями будущего. Победителем же из нее вышло не «политическое бытие», как утверждал Лаклау, а самая отвратительная коррупция, а также авторитарные и мафиозные практики. Внезапно прокурор Альберто Нисман, обвинивший Кристину Киршнер в стремлении снять подозрения с иранцев, замешанных в теракте 1994 года в Буэнос-Айресе, был обнаружен мертвым; внезапно задекларированное состояние Киршнеров увеличилось в сорок шесть раз; внезапно чиновников-киршнеристов арестовали за миллионные взятки, а одного из них, министра общественных работ, схватили, когда он перебрасывал набитые долларами чемоданы через монастырскую стену. За долгие годы киршнеризма было украдено до 120 миллиардов долларов – в свете этой суммы такие автократы, как Альберто Фухимори, кажутся просто дилетантами. Все это не помешало Кристине Киршнер вернуться на авансцену политики в качестве кандидатки в вице-президенты при Альберто Фернандесе, ее давнем враге. Кристине Киршнер не удалось изменить Конституцию, чтобы бессрочно остаться у власти, но ей удалось навсегда остаться в сознании людей.

Популизм 2000-х годов вернул к жизни революционные иллюзии 1970-х, и наиболее ярко это проявилось в Никарагуа. Две мифические фигуры сандинизма, Даниэль Ортега и Росарио Мурильо, вернулись к власти в 2007 году после почти двух десятилетий пребывания в оппозиции. Но к тому времени Ортега и Мурильо стали другими. От прежних герильеро и поэтессы их отделяло почти такое же расстояние, что Нестора и Кристину Киршнер – от Перона и Эвиты: они стали плохими копиями самих себя, популистскими и деспотичными копиями.

Хотя этот бывший герильеро повторял общие положения антинеолиберальной критики, вряд ли