Приазовье - Николай Дмитриевич Соболев

неторопливо приближалась. Когда до ворот оставалось метров двадцать, офицер развернулся в седле и поманил кого-то из шедших сзади затянутой в перчатку рукой:

— Хиа! Ком цу мир!

Из хвоста грузно прибежал наказной, придерживая винтовку:

— Що накажете, пане обер-лейтенанте?

— Ауфштейн! Э-э-э… варта! Шнелле!

— Пан офицер наказав швыдко вышыкуватыся!

Пока вартовые бегали в служивший им казармой флигель выгонять остальных на построение, колонна втянулась во двор, телеги стали рядком, а пленных усадили на землю.

— Це хто? — указал на них старший.

— Бильшовыкы та анархисты, — наказной протянул ему кисет. — Прыгощайтеся, дуже гарный тютюн.

Вартовые выстроились в четыре шеренги, недоуменно поглядывая на лениво скидывавших ранцы австрияков и оставшегося в седле командира. Сумерки заметно сгустились и не давали разглядеть их подробнее.

От неудачного толчка два мешка на телеге завозились и захрюкали.

— Що, поросята теж полонени?

— Аякже, сьогодни ввечери у витрату пустимо.

— Га-га-га! — захохотал старший и тут же умер от выстрела в сердце.

Слетели холстины с пулеметов, два ствола в упор врезали по строю, а пришедшие добавили из винтовок.

— В дом! — закричал офицер, спрыгнув с лошади.

«Пленные» уже бежали в двери, держа по револьверу в каждой руке.

Треснули от пуль и зазвенели осколками стекла, выскакивавших в окна встречали огнем из «манлихеров».

— Кто с оружием — смерть!

С задов усадьбы тоже раздалась пальба — вовремя подошел Вдовиченко.

Все закончилось минут за десять, я прошелся по разгромленным комнатам усадьбы, болезненно кривясь при виде простреленного пианино, разбитых ваз или продырявленных картин.

— Пашкевич где?

— Убили. Вздумал из браунинга отстреливаться.

— Нестор, там дети!

В дальней комнате тряслись от ужаса четыре дамы от двадцати до пятидесяти лет, обнимая выводок плачущих ребятишек и девчонок.

— Добрый вечер, пани, — элегантно козырнул обер-лейтенант. — Не волнуйтесь, мы бойцы Нестора Махно, с женщинами и детьми не воюем.

На дворе бахнул запоздалый выстрел, все вздрогнули.

— Что там?

— Один удрать хотел!

Оставшуюся в поместье прислугу или гостей, в общем, всех, кто без оружия и не оказывал сопротивления, загнали в ту же комнату.

— Слушайте внимательно и не говорите потом, что не слышали, — обратился я к ним. — Сидите тут до рассвета, никуда не выходите.

Несколько человек бросили быстрые взгляды на старшую даму — видимо, хозяйку.

— Мадам Пашкевич, если не ошибаюсь?

Она судорожно кивнула.

— Не усугубляйте свое положение. Проследите за тем, чтобы все оставались в доме до рассвета. Если кто, не дай бог, выскочит раньше, мы спалим все имение. Ясно?

Хозяйка затрясла подбородком, из задних рядов донесся сдавленный всхлип.

— Хлопцы, форму, оружие и ценности в телеги! Быстро!

Вот так и пошло-поехало — за первой акцией второй, за второй третья, четвертая, пятая…

— Бить оккупантов и гетманцев! Каждый день! — надрывал я глотку на сборе очередного отряда. — Нельзя только в плавнях да лесах прятаться, найдут, обложат и выкурят! Надо бить постоянно, пусть помалу, ударил, отошел и через день-два снова ударил! Наша сила в том, чтобы они не знали, откуда будет следующий удар! Чтоб дергались, чтоб ночью при любом звуке вскакивали!

По всей Екатеринославщине и соседним уездам Таврической и Харьковской губерний действовали наши отряды. Голик и Задов активировали оставленные на залегание ячейки, они добывали информацию, где и когда можно устроить налет или засаду, вот и гремели выстрелы. И каждый раз с выдумкой, с подковыркой — где в нищих переоденутся, где свадебным поездом прикинутся, а то остановят в степи паровоз с вагонами, высадят пассажиров, а сами с пулеметами въедут на станцию и разнесут ее.

Австрийцы задергались, заперлись в гарнизонах и даже на базары высылали патрули не меньше взвода, да еще с пулеметом — боялись. Гетманские вартовые метались, каждый день теряя людей, их начальство бушевало и требовало изловить меня.

Злость срывали на селянах — лупили батогами, хватали и увозили в тюрьмы, а то и просто стреляли на месте. По любому, самому пустячному подозрению, могли наложить безумные штрафы, а коли не заплатить — секли, отбирали хлеб и живность, выдавая издевательские расписки.

Не помогало.

Вопреки конвульсиям власти, селяне стискивали зубы — еще бы, помещики отнимали землю! А есть ли обида страшнее, чем забрать у крестьянина землю? И неважно, что ее в ходе «черного передела» отобрали у помещиков, народное море твердо считало землю — своей!

К нам потекли люди — дай оружие! дай патроны!

Большую часть приходилось оставлять по селам и хуторам, чтобы не лишать наши отряды, передвигавшиеся верхом или на повозках, мобильности. Сегодня мы ударили у Павлограда, завтра — под Великой Новоселкой, послезавтра — рядом с Ореховым. Гремели выстрелы у Лозовой, Токмака, Волновахи…

Голик и Задов сбивались с ног, формируя из добровольцев сети оповещения и поддержки — все, кого мы не взяли, становились нашими глазами и ушами, они прятали наши повозки и оружие, выхаживали раненых, собирали еду и фураж, меняли лошадей. Везде нас ждал теплый прием и свои люди.

По широкому полю по ровному шли в колесном громе семь тачанок. Возницы правили, стараясь идти ровной линией, не вырываясь вперед и не отставая. За ними, двумя такими же ровными шеренгами скакали всадники, человек пятьдесят, отплевываясь от пыли и поминая Нестора, незнамо зачем придумавшего такую забаву.

Со средней тачанки пронзительно, так, что его в стуке колес расслышали все, засвистал Лютый, прокричали команду отделенные, шеренги разделились надвое и завернули направо и налево, открывая фронт тачанок. Лютый свистнул еще раз, тачанки развернулись, всадники снова построились перед ними и повторили маневр. А потом еще раз, и еще…

— Ну вот что тебе эти скачки дались? — Белаш снял фуражку, чтобы стереть пот со лба, на котором четко нарисовалась полоса: снизу пыль, сверху чисто.

— Тяжело в ученье, легко в бою.

Подъехал Вдовиченко на кобыле:

— Да какое это ученье, где тут бой?

— Кто у нас столярничать умеет? — озадачил я товарищей вместо того чтобы вступать в спор.

Они подумали, кликнули еще несколько человек, и у нас набралось как раз семеро столяров и плотников.

— Смотрите, вот здесь и здесь, — ткнул я в заднее сиденье тачанки, — нужно сделать канавки, шириной в вершок, на расстоянии двенадцать вершков…

— Та навищо? — изумился Лютый.

Но я проигнорировал его возглас:

— Еще нужны вот такие клинышки.

— Действительно, Нестор, зачем? — посерьезнел Белаш.

— Сейчас узнаешь.