Сыр и черви. Картина мира одного мельника, жившего в XVI веке - Карло Гинзбург

Восприятие книжного текста было у Меноккио односторонним и произвольным: он как будто лишь искал подтверждения своим уже прочно укоренившимся идеям и убеждениям. В данном случае убеждению в том, что «Христос был такой же человек, как и все мы». Глупо верить в то, что он родился от девы, в то, что он умер на кресте: «Если он был Бог, зачем он дал себя схватить и повесить?»

19. Судный день

Нет ничего удивительного в том, что Меноккио обращается к таким текстам, как «Легендарий» или «Цветы Библии», – восходящим к апокрифическим евангелиям. Противопоставив предельную простоту слова Божия – «два слова» – бесстыдному словообилию Писания, Меноккио подорвал само понятие апокрифа. Апокрифические и канонические евангелия оказывались приравнены друг к другу как произведения человеческого пера и рассудка. В то же время Меноккио в ходе допросов весьма редко ссылался на Библию, притом что показания жителей Монтереале позволяли предполагать, что таких ссылок будет немало («всегда он спорит то с тем, то с другим, и у него есть Библия на нашем языке, и он все из нее берет»). Возникает впечатление, что пересказы Писания вроде «Цветов Библии» интересовали его больше, чем сама Библия в переводе на народный язык. Так, 8 марта, отвечая генеральному викарию, Меноккио воскликнул: «Любить ближнего – это более великая заповедь, чем любить Бога!» У этого утверждения также имеется источник, на который Меноккио немедленно сослался: «Я читал в “Истории Страшного Суда”, что, когда наступит судный день, Бог скажет ангелу: “Ты плохой, ты не сделал мне никакого добра”, – а ангел ответит: “Господи, как же я мог сделать тебе добро, если я тебя никогда не видел?” – “Я хотел есть, а ты меня не накормил, я хотел пить, а ты меня не напоил, я был наг, а ты не покрыл моей наготы, я был в тюрьме, а ты не пришел меня навестить”. – И я думал, что Бог и есть тот ближний, потому что он сказал: “тот бедняк был я”».

Вот соответствующее место из «Истории Страшного Суда»:

О вы, избранные Отцом моим,

Я вас зову со мною в царство славы.

Голодного меня вы накормили,

Холодного – согрели, а когда

В темнице одинокий я томился,

Меня вы навещали, и в болезни

Не бросили, а смерть когда пришла,

То в путь последний скорбно проводили.

Они, услышав это, возликуют,

Но спросят Иисуса в изумленьи;

«Когда такое было, что тебя

Мы насыщали в голоде, в болезни —

Ходили за тобою, одевали —

Лишенного одежды, утешали —

В темницу заключенного, и смертью

Похищенного – честно хоронили?»

Христос ответит с радостью во взоре:

«Тот нищий, что пришел к вам на крыльцо

И именем Моим к вам обратился,

От голода страдая и от стужи,

Он не был вами изгнан и избит,

Но от достатка вашего накормлен.

Бедняк тот, получивший подаянье

Любви Христовой ради, это – я».

Тогда восплачут ставшие ошую,

Но Бог с великим гневом их прогонит,

Сказав: «Вас судьбы ждут другие —

Идите в ад на вечную погибель.

Меня вы не поили, не кормили,

От вас добра вовек никто не видел.

И потому гореть вам в преисподней

И мучаться непреходящей мукой».

Ответит тот народ, охвачен скорбью;

«Тебя мы, Боже, сроду не видали,

Не знали, что Ты голоден и жаждешь,

Что Ты в темнице страждешь горькой мукой.

И скажет им Христос в сиянье славы:

«Когда с порога бедняка вы гнали —

Меня вы гнали, и когда убогих

Вы не жалели – мучили меня»[124].

Легко заметить, что эти топорные октавы восходят к евангелию от Матфея (XXV, 41–46), но Меноккио предпочитает ссылаться на них, а не на библейский текст. И здесь, как и в предыдущих случаях, он не столько опирается на книжный источник, сколько от него отталкивается, и это при том, что текст источника воспроизводится довольно точно, если исключить забавную ошибку, в результате которой место грешников занял ангел. Но если раньше, чтобы переосмыслить текст, достаточно было сделать в нем пропуск, то здесь мы встречаемся с более сложной операцией. Меноккио отходит от текста – кажется, что на один шаг, на самом деле, бесконечно далеко: если Бог – это наш ближний (потому что он сказал: «тот бедняк был я»), то главное – это любить ближнего, а не любить Бога. Перед нами умозаключение, доводящее до крайних пределов то стремление к практической, деятельной религиозности, которое было свойственно всем итальянским еретическим движениям данного периода. Анабаптистский епископ Бенедетто д’Азоло, например, проповедовал веру в «единого Бога, в единого Иисуса Христа, Господа нашего и заступника» и учил любви к ближнему: «когда придет день Суда, нас спросят о том и только о том, накормили ли мы голодных, напоили ли жаждущих, одели ли нагих, утешили ли болящих, приветили ли странствующих… – в этом и состоит любовь»[125]. Но Меноккио не ограничивался ролью пассивного слушателя такого рода проповедей (если – что возможно – они достигали его ушей). В его высказываниях проявляется, пусть всего лишь в виде тенденции, стремление полностью отождествить религию и мораль. Прибегнув к удивительной и, как обычно, насыщенной конкретными образами аргументации, Меноккио объяснял инквизитору, что в богохульстве нет греха: потому что оно «причиняет зло только тебе, а не ближнему твоему, как если бы был у меня плащ и я его разодрал, то причинил бы зло только себе и никому другому, а кто не делает зла ближнему своему, тот не грешит; все мы – сыновья Божии, если не делаем зла друг другу, наподобие того, как если бы у одного отца было несколько сыновей и один бы проклял своего отца, то отец его простил бы, но если один сын разобьет голову другому, то его не прощают, а наказывают; вот поэтому я сказал, что богохульство – это не грех, потому что никому не делает зла». Итак, кто не причиняет зла другому, тот не совершает греха; отношения с Богом менее важны, чем отношения с людьми. Но если Бог – это ближний, зачем он вообще нужен?

Меноккио не сделал этого последнего шага – шага,