Николай. Спасти царя - Анна Милова

любую шалость, когда как papan* всегда такой добрый со всеми детьми — родными и чужими. Они хохотали, прыгали, висли на нём, забирались на спину этому «русскому медведю», от чьего слова порой зависел весь мир.

— Дети, быстро слезайте с русского царя! — кричал их датский дядюшка.

— Ничего, дела Европы подождут, пока русский царь играет с детьми, — смеялся отец.

В детстве всё казалось ему светлым и радостным, вот только слёз maman он почему-то боялся и сам не знал почему — тогда и у него внутри всё начинало ныть и дрожать.

Тогда он убегал из дворца сюда, в парк.

И всё же он счастливчик, хотя порой и ощущает хрупкость жизни, словно это не его, а чья-то другая жизнь, и не его, а чужая ему семья.

Если со страшим братом Геогрием (Жоржиком) он дружил и любил его шутки (мальчик с раннего детства шалил и дурачился, передразнивая самих министров отца, фрейлин maman и прислугу), то младший братец Миша порой докучал: этот худенький, как тростинка, беленький мальчик был любимцем papan. Послушный и старательный в учении, он являлся примером для всех детей, поэтому раздражало в Мише всё, даже его манера говорить по-английски «зис» вместо мягкого «вис» — «это», как учил их англичанин-гувернёр. А он всё равно говорил по-английски лучше, чем брат.

Мария Фёдоровна продолжала отчитывать сына: опять он не так ответил тому министру, надо было сказать по-другому. Вот и костюм у него будто мятый — кто там следит за его гардеробом? Может быть, «Ей» не колоть зря пальцы, отпарывая и перешивая алмазные пуговицы с одежды детей, а уж лучше отутюжить мужу платье? (свою невестку Аликс maman всегда называла только «Она», что жутко его злило).

Оправдываться не имело смысла, лишь его сердце заныло больнее, но жить с немой болью внутри он привык. Но вот maman всегда так лихо попадает в его больные места, укалывая Аликс, девочек и даже маленького Алёшу. И не знает он, как успокоить «штурм» её упрёков: никогда не мог он найти нужных слов, чтобы она поняла его, потому что он с детства в её власти, боится и любит её, и maman, отлично это понимая, ещё сильнее играет на его чувствах, будто он старая расстроенная гитара со слабыми струнами.

Со временем он придумал такую уловку — сразу задавать ей вопросы о её жизни: давно ли ты выезжала в театр? Как здоровье той милой госпожи N? Какую новую книгу ты прочла? И она тогда уходила в свою бурную жизнь, а с его сердца срывался камень.

— Что ж, изволь Ники, — переводя дух, и, воткнув в песок аллеи кружевной зонт, как копьё, maman остановилась. У её ног вертелась и тявкала японская собачка. — Читаю Карла Маркса.

— Маркс⁈ Тот самый? — он расплылся в изумлении. — Немецкий учёный, социалист. Позволь, но зачем?

— Один друг посоветовал, — многозначительно глянув на сына, ответила maman, — но, увы, ничего нового я в ней не нахожу. Твой отец излагал всё это более понятным языком. Подобные учения созданы лишь для того, чтобы нанести вред России.

— Забавно, а я бы не прочь ознакомиться, — быстро ответил он. Надо было что-то ей сказать, чтобы она не принялась вновь «поедать» его семью. Главное, она тут же заговорила о другом, и это значит, что сегодня ему более уже не испортят настроение.

— Не загружай себя ересью, Ники, — снова надавила она, — вернись к делам насущным, чаще ходи гулять и будь в обществе.

— Надеюсь остаться у тебя на чай, — он поцеловал руку матери. Она молча пожала плечами.

Они уже подходили к Приоратскому замку. Навстречу им бежал его адъютант со срочными телеграммами, maman любезно кивала головой, приветствуя встречных дам.

Поздно было говорить о личном.

* Maman, papan — (в первеводе с франц. яз) — мать, отец.

Глава III

Сегодня Долли проснулась слишком рано — не было ещё и семи часов утра. Она подошла к окну своей спальни и отдёрнула тяжёлую штору: солнца не было, а по Неве катились свинцовые волны, и это означало, что и в её жизни впереди такой же, как и все, серый и пустой день.

В последнее время она стала просыпаться, как от удара, от мысли, как много ей уже лет, и как страшно мелькает время, и что ужаснее всего — в её русых прядях уже сверкают нитки седины. А ведь она ещё не старая — ей всего тридцать два года. И что же — она проживёт теперь всю жизнь в этом неуютном, холодном особняке с видом на Неву и гранит с нелюбимым мужем впридачу?

Княгиню Дарью Алексеевну Рослову замуж выдали рано — она едва закончила гимназию, была хороша собой, и подходящего жениха для знатной, хотя и не богатой невесты из немецкого рода герцогов Романских нашли быстро. После венчания Долли переехала из дома отца, в этот дом мужа, и будто очутилась за дверью клетки. А там, на воле остались все её мечты о большой взаимной любви, единении с мужем и интересной, насыщенной жизни. А вместо тех мечтаний она получила ненужные ей выезды в свет, роскошные наряды, лицемерные улыбки и глупые сплетни: вот и весь смысл её жизни.

Материнство тоже далось ей с трудом: с детьми Долли ладить не умела, смущалась их, и не знала, что с ними делать. У неё самой было трудное детство — она не знала любви матери — та умерла через день после её рождения, а няньки девочки менялись так же быстро, как и пассии её отца. Только с подругами в гимназии и дома с книгами ей было по-настоящему хорошо.

Жизнь с мужем и близость с ним давно уже ей опротивела, и Долли ясно ощутила, что идёт к финалу своего брака, а может быть, и всей жизни. Но такие мысли она всё же гнала от себя — оставить детей без матери жестокость непростительная: она-то знает, каково быть почти сиротой. Она оттягивала тяжёлый разговор с мужем, опасаясь только за двух дочерей и сына, но сама уже приняла такое решение — взять их всех троих с собой и уехать, пусть в никуда, но только в другую, вольную жизнь.

Долли захотелось поставить точку и рассказать всё мужу именно сегодня, пока её ещё ничто не держит: приданое пока не прожито, и в запасе у неё есть крупная сумма денег, а там будь что будет.

Она медлила, бродила кругами по спальне, взвешивая и подбирая слова, и,