Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский

– Презент. Подношение тебе, государь! – Меншиков расцвел, видя интерес. – От некоего владетеля из земель африканских, что лежат за морем Средиземным. Через выдающихся аглицких учёных. Мол, наслышаны о величии и учёности, Петра Алексеевича, императора Всероссийского! И преподносят сей древний талисман в знак почтения, в надежде на милость и покровительство твое в будущем. Доставлен с оказией через Архангельск, от тамошнего… морского чина.

Петр покрутил браслет, поднес близко к глазам, разглядывая работу.

– Любопытно. Форма не нубийская… скорее египетская, … Ибис, говоришь? Птица священная. Но зачем мне сей талисман? У нас своих святынь достаточно. Однако работа достойная. Музеуму в Кунсткамере бы подошла.

– Позволь, батюшка, не в музей! – живо воскликнул Меншиков, ловя момент. – Сия вещь создана украшать, а не пылиться на полке! Осчастливь кого-либо из присутствующих красавиц сим древним сокровищем! Пусть видят иноземные посланцы и свои вельможи, какие дары несут к стопам твоим от самых краев света!

Пётр задумался на мгновение, его взгляд, прямой и тяжелый, скользнул по женским лицам. Многие дамы замерли в надежде, потупив взоры или, наоборот, смело глядя на него. Взгляд его прошел мимо пышных, румяных щеголих, мимо юных девиц, трепещущих от волнения, и остановился на смуглом лице с большими, умными глазами, которые смотрели на него без подобострастия, но с тихим, внутренним светом.

– Кантемировна! Подойди-ка сюда, гречанка наша гордая! – крикнул он, и в его голосе прозвучала не грубость, а некая фамильярная теплота.

Мария Дмитриевна не смутилась, не засуетилась. Она сделала несколько спокойных, плавных шагов, и её темное платье выгодно оттенило бледные, вычурные наряды других дам. Она сделала неглубокий, но изящный реверанс.

– Государь.

– Нравится тебе сия безделушка? – Петр протянул ей браслет.

Она взяла его. Тяжесть металла заставила её руку чуть дрогнуть. Она рассмотрела браслет, и в глазах мелькнуло не восхищение, а интерес ко всему новому и необычному, который так ценил в ней Петр.

– Работа удивительная, Ваше Величество. Чувствуется рука древнего мастера, вдохновленного иной культурой, иными богами. Это не украшение, это… символ. Или инструмент.

– Инструмент? Для чего? – сразу оживился Пётр.

– Не могу знать. Лишь предположение. Возможно, для ритуалов, давно забытых. Камни подобраны не для красоты – они темны, они вбирают свет, а не излучают его. – Она на мгновение прикоснулась подушечкой пальца к гладкой, холодной поверхности одного из «глаз». – Он странный. И прекрасный в своей странности…

– Ну, так носи на здоровье, – Пётр махнул рукой, как бы отгоняя мистические флюиды. – Пусть щеголяет наша ученая гречанка перед всем светом. Да напоминает, что и России есть, что перенять у древних, кроме руин.

Он надел браслет ей на тонкое запястье сам. Застежка щелкнула с тихим, сухим звуком. Металл, холодный как лед, обхватил её кожу. Мария снова присела в реверанс, но чувство легкой, непонятной тревоги не оставляло её. Браслет был не просто тяжел. Он был… неудобен. Чужд.

Весь остаток дня браслет «Девять глаз Ибиса» был в центре внимания. Его рассматривали, его обсуждали. Многие дамы подходили к Марии с лицемерными поздравлениями, но в глазах горела неприкрытая зависть. Этой гордячке, «гречанке» повезло – сам государь публично оказал ей милость. Некоторые суеверные дамы шептались, мол, вещь, наверное, с могилы, что она несет проклятие фараонов, и такие дары не приносят добра. А сам Пётр, вскоре увлеченный спором о новом типе галер, уже забыл о подарке.

Меншиков же, наблюдая за Марией, носившей браслет, потирал руки с довольным видом: его маленький спектакль удался, диковинка отвлекла государя, а подарок достался от царя нейтральной, ни с кем не связанной особе, что снимало с него возможные подозрения в интригах среди знатных русских фамилий.

Мария Кантемир носила браслет всю ассамблею. Сначала холод металла был неприятен, потом тело согрело его, но ощущение странности не проходило. Ей казалось, что тяжесть на запястье тянет её вниз, что тёмные камни следят за ней.

Поздно вечером, вернувшись в скромные покои, которые ей с братом выделили во дворце князя Меншикова, она с облегчением расстегнула хитрую застежку. Браслет со звоном упал на туалетный столик из орехового дерева, рядом с серебряным зеркальцем и шкатулкой для украшений. Она хотела убрать его, но усталость взяла свое. Оставив его лежать на месте, она села за столик и быстрым, уверенным почерком, достойным писца, набросала несколько строк – ответ на письмо отца, который интересовался её жизнью при дворе. Закончив, она сложила листок, но, не найдя под рукой песочницы, чтобы просушить чернила, на мгновение придавила его тяжелым презентом царя. Потом, позвав горничную и отдав письмо для отправки, на время забыла о браслете.

***

Прошла неделя. Неделя, в течение которой слух о диковинном браслете и милости государя к «гречанке», к этой заносчивой гордячке уже облетел весь Петербург. Мария чувствовала себя неважно: легкое недомогание, головная боль, непривычная слабость. Она списывала это на сырую погоду и напряжение жизни при дворе. Браслет она больше не надевала. Он лежал на том же столике, и служанка, убирающая комнаты, боязливо обходила его стороной, шепча, что вещь «с глазищами» недобро смотрит на неё.

На восьмой день, рано утром, горничная, войдя в опочивальню с кувшином теплой воды для умывания, замерла на пороге. Княжна обычно вставала с первыми лучами, чтобы почитать или заняться переводами. Сейчас она лежала рядом с кроватью неподвижно, лицом к потолку. И эта неподвижность была слишком совершенной, окаменевшей. Подойдя ближе, горничная вскрикнула и выронила кувшин. Фарфор разбился с оглушительным звоном. Осколки разлетелись по полу вдоль лужицы воды, похожей на звезду с девятью лучами.

Лицо Марии Дмитриевны Кантемир было искажено не выражением боли, а гримасой безмолвного, леденящего ужаса. Глаза были широко открытыми и остекленевшими. А её рот полуоткрыт, как будто она пыталась вдохнуть или крикнуть в последний миг. Пальцы одной руки судорожно впились в складки шелкового покрывала, другая рука была безвольно откинута. На её бледном, почти синем запястье, словно приросший к коже, тускло сиял браслет «Девять глаз Ибиса». Зелёные камни казались теперь еще темнее, поглощая утренний свет. А из-под запястья выглядывал уголок бумаги или письма.

В комнате стоял странный, сладковато-горький запах, напоминавший миндаль и испорченные яблоки, – запах, которого здесь раньше не бывало. Горничная, обезумев от страха, выбежала из комнаты