Корабль "Ретвизан" - Дмитрий Васильевич Григорович

бури, штормы и проч. — с вами ничего этого не случится... Средиземное море, сравнительно с другими морями и океанами, это салон, гостиная; оно от них отличается столько же изяществом и прелестью своих форм, сколько утонченною деликатностью обращения... Обязательства ваши в отношении к Морскому министерству будут заключаться в следующем: изощряйте вашу наблюдательность и передавайте на бумагу как можно более правдиво и живописно ваши впечатления. Статьи ваши будут печататься в «Морском сборнике»; цель этого издания вам известна: цель — польза, которая непосредственно истекает из правды, — той правды, которой мы до сих пор так боялись! Зная направление журнала, вам тем более легко будет удовлетворить его требованиям, что сами вы всегда разделяли его убеждения...

   — Действительно, все это очень соблазнительно, — сказал я.

   — Еще бы! — радостно воскликнул П. — Главное, такого случая уже более не повторится, — ловите его, дорогой друг; ловите, говорю вам, ловите! — присовокупил он, разгорячаясь и убедительно размахивая руками.

   — Что ж, я не прочь... — вырвалось у меня невольно.

   — По обыкновению своему, Г. (т.е. Григорович) не шутя начинает, кажется, увлекаться, — сказал, посмеиваясь, один из собеседников, — о! велика ты, твердость воли и несокрушимая сила убеждений! Вспомните, однако ж, господа, зачем час тому назад явился сюда Г.! Он явился, питая в душе твердое, непоколебимое намерение уехать в свое захолустье, в свой конопляник, как выражается П., — с тем чтобы прожить там безвыездно год и писать роман...

   — Скажи, пожалуйста, — перебил П., раздражаясь, — какое тебе дело до этого?

   — Дела нет никакого...

   — Из чего же ты горячишься и хлопочешь? — продолжал П.

   — А ты из чего горячишься и хлопочешь? — спросил собеседник.

   — Я убеждаю Г. ехать, имея в виду его же собственную пользу; я знаю, как он любит путешествовать, и хочу, чтобы он увидел Италию... Оставь, пожалуйста, Г. увлекаться сколько ему угодно...

   — Но Г. так охотно соглашается потому только, что понятия не имеет о море; бьюсь об заклад, Г. кроме как на картинках не видал даже моря...

   — Почти что так...

   — Вы не плавали даже по Финскому заливу дальше Петергофа?

   — Нет...

   — Не видали даже в глаза линейного корабля? -Нет!

   — Я вижу, только вижу, что насколько мне хочется, чтобы Г. ехал на корабле, настолько тебе этого не хочется, — перебил П. — Повторяю тебе: из чего ты хлопочешь?

   — А я повторяю: из чего ты хлопочешь?

   — Я уже сказал, что убеждаю Г., имея в виду исключительно его пользу...

   — Не веришь ли ты также в его влеченье к морю?.. — смеясь, перебил собеседник. — Взгляни на него: взгляд этот должен убедить тебя сразу в его неспособности к морским похождениям; у него нет морских ног, — это очевидно, и сверх того, — это мое убеждение, — он в сильнейшем градусе должен быть подвержен морской болезни... Г. думает, вероятно, что море, по которому он собирается странствовать, то же, что море ржи и конопляника, которое описывает он в своих романах...

   — Не думаю... — возразил я, невольно настраиваясь под общий веселый лад, — если на то пошло, я скажу вам, что постоянно, всегда чувствовал большое влечение к морю.

   — Где это?.. Не в Тульской ли губернии?..

   — Именно.

   — Этого только недоставало!

   — Берусь даже доказать это.

   — Долго будет продолжаться доказательство?

   — Нет, всего минуту.

   — Доказывайте!

   — Извольте; если хотите знать, море, или вода, все равно, увлекают меня с самого детства: лет четырех, переезжая на лодке через большую реку, я повис на руле — оборвался и упал в воду: лет тринадцати, купаясь в Петергофе, я сел верхом на одно из бревен, которыми обнесено место для купанья, — перевалился на другую сторону — и пошел ко дну, как камень; лет двадцати, стоя на плоту на речке Смедве, я поскользнулся и прямехонько шлепнулся в воду; далее, когда я вступил уже в зрелые лета, — и это засвидетельствует присутствующий здесь П., я с особенным удовольствием ездил к нему в Ораниенбаум на дачу и там, по целым дням, с утра и до вечера прогуливался по берегу Финского залива, — и как еще прогуливался, — не выпуская из рук зрительной морской трубы!.. Все это ясно, кажется, говорит в пользу моего влеченья к воде... Но если мало вам таких доказательств, — я заключу тем, что совершенно соглашаюсь с П. и готов самым серьезным образом принять приглашение Морского министерства!

   — Не может быть, — воскликнули все в один голос.

   — Серьезно...

   — И вы не шутите? — спросил П., подпрыгивая от восхищенья.

   — Нисколько.

   — Браво! — закричал П., открывая мне свои объятья. Мы обнялись и тут же разразились самым неистовым смехом, какой выходил только из груди человеческой.

   Разговор этот, имевший от начала до конца шутливый характер, решил, однако ж, тем не менее мою судьбу по крайней мере на год.

   На другой же день получил я форменную, официальную бумагу; Морское министерство приглашало меня идти в Средиземное море и просило письменного согласия, в случае если я согласен.

   Случись все это дня через два или три — я бы, по всей вероятности, отказался, — тем бы, конечно, дело и кончилось. Но после вчерашнего разговора мысли настроены были к путешествиям; к тому же доводы П. живо еще представлялись памяти и подогревали воображение. Я подписал бумагу.

   Начало плавания назначено было на май, а тогда был январь месяц; в ожидании будущего странствия я отправился в свое захолустье, где и прожил до той минуты, пока не получил письма, выставленного в начале главы.

   Сколько я себя помню, — меня постоянно преследует страх не поспеть ко времени, преследует мысль, что я непременно опоздаю на свидание или не явлюсь к назначенному сроку. На этом основании я всю жизнь мою являюсь на вечера прежде, чем там зажгут свечи и лампы, — являюсь на железную дорогу часа за два до отправления, — на свиданье, назначенное приятелем, в то время, когда приятель спит еще крепким сном, и т.д. Можете судить, что сталось со мною при получении этого письма.