Пригоршни талого света - Юрий Семенович Манаков

печальных и досадных видах заброшенных сел и деревень, полуразваленных городов, неустроенности взрослых; а у старшего поколения и у среднего, к коему относились и они, рождённые в пятидесятых, руины были еще и в душах.

Та цивилизация, в которой они обитали всё прежнее время, распалась и опустилась, во всех смыслах, подобно Атлантиде, на дно, и многих тогда увлекла следом за собой. Оставшиеся на несказанно потрёпанном и обдёрганном пространстве нашей Отчизны, постепенно, хоть и со скрипом, но втягивались в новые неизбежные будни. Примерно так же существовал и Альков. А тут надумал – во что бы то ни стало проведать друга.

2

Ясным июньским утром состав из четырнадцати вагонов, где на чисто вымытых окнах накрахмаленные лёгкие занавески, а на столиках миниатюрные вазы с живыми полевыми цветами, весело постукивая на стыках колесами, поспешил по однопутке из гор на равнину. По выезду из города дорога петляла по ущельям, повторяя в точности все изгибы и повороты порожистой горной реки, рассекала надвое несколько таёжных деревушек и километров через сто вырывалась на плоскогорный прииртышский простор.

На узловую станцию Локоть, где, будто в пучок, собирались железнодорожные пути с юга и севера, с запада и востока, поезд прибыл часов в шесть вечера. Объявили получасовую стоянку. Илья вышел с попутчиками на перрон размяться и подышать свежим степным воздухом.

Густое синее небо с пурпурным веером перистых закатных облаков, чугунные витые низкие оградки, отделяющие прогретый асфальт перрона от цветочных клумб, путейцы в оранжевых комбинезонах, обстукивающие вагонные колёса молоточками с длинными ручками, гуляющая публика в пижамах, панамках и соломенных шляпках, майках и шортах, – всё это так живо напоминало благословенные советские годы. Сладкой дымкой таяло чувство реальности, а градус настроения значительно повышался.

Минут через десять на третий путь от их состава прибыл пассажирский поезд из солнечного Ташкента. Едва лишь тепловоз притормозил и дёрнулись вагоны, как из всех дверей и даже из окон на насыпь полезли и попрыгали десятки дехкан в полосатых халатах и пестрых тюбетейках. Следом из открытых и разбитых запылённых окон полетели дыни и арбузы, которые ловко ловили и здесь же разрезали и смачно поедали задорно галдящие узбеки и узбечки. Народу из ташкентского вывалило на два поезда. Было удивительно, как они там вообще умещались. Наверное, и в проходах стояли и в тамбурах ехали, вот только спрыгивающих с крыш вагонов Илья не заметил, а так бы ну точно кадры из популярных фильмов про басмачей, с беспорядочной стрельбой и визгливыми криками: «Шайтан-арба! Шайтан-арба!»

– И что за привычка – винить и упрекать всегда и во всем нас, русских? Якобы мы и колонизаторы, и захватчики, и разрушители традиционных устоев народов, когда-то нашедших свое спасенье под могучим крылом российского двуглавого орла? – без тени злорадства, а даже как-то сочувственно произнёс мягким басом, ни к кому конкретно не соотносясь, крупный мужчина, с бритой по скулам седой бородкой и залысинами на высоком лбу. – Вот, пожалуйста, получили свободу и независимость. И – плоды налицо.

Между тем по громкоговорителю объявили, что пассажирский поезд Ташкент – Новокузнецк отправляется с третьего пути. Тепловоз дал долгий гудок и стал медленно набирать скорость. Последние дехкане уже на ходу повскарабкивались и попрыгали в окна и двери, и состав исчез за горизонтом, оставив после себя по обе стороны рельсов объеденные корочки дынь и арбузов, пустые бутылки и клочья смятой бумаги.

Еще в новосибирском просторном, с огромным и светлым куполом, вокзале, в зале ожидания, Илья приметил крупного полуголого горбоносого, смахивающего на гигантского филина цыгана с объёмистым животом, толстой золотой цепью на жирной, потной шее и внушительной, золотой же, печаткой на мясистом безымянном пальце левой руки. Что цыган был в свободных и смятых серых брюках и даже без майки – это хоть и бросалось в глаза, но лишь на минутку. Стояла знойная сибирская жара, и многие женщины и девушки были одеты в прозрачные бикини, мужчины тоже не особо обременяли себя одеждой. И на Алькове была лёгкая цветная футболка – безрукавка. Приметил же цыгана Илья не по раскрепощённости последнего, а по тому, что к «филину» постоянно подходили цыганки, многие с младенцами в тряпках, он что-то, почти не глядя на соплеменниц, брал из их рук, отрывисто и резко бросал им две-три фразы на птичьем своём языке. И пёстро одетые женщины растворялись в толпе пассажиров и провожающих.

Неизвестно почему – Илья тогда и билета-то еще не купил, – но где-то на периферии сознания мелькнуло: ехать до Байкала им вместе, в одном вагоне. Однако, приобретя чуть позже билет в купейный вагон, Альков, помнится, даже усмехнулся про себя: уж в купейном-то этот табор не поедет никогда, там ведь всё изолировано, только коридор общий, а, значит, стибрить, облапошить пассажиров не так-то и просто! Но в своих предположениях Илья ошибся.

Половину их купейного вагона заняла эта беспокойная ватага, в которой даже чумазые младенцы, еще не умеющие толком держаться на ногах, но, тем не менее юркие и неуловимые, едва кто-то приоткрывал двери своего купе, тут же проворно вползали вовнутрь и через мгновенье уже карабкались на нижние, застеленные чистыми простынями сиденья, поскольку оттуда удобней дотянуться до вожделенного стола, с выложенными на нём продуктами.

А вообще-то, с цыганами Альков был осторожен, держал их почти всегда на расстоянии вытянутого кулака.

3

В молодости случилось так, что влюбился он до беспамятства, гибко взбирался по балконам на пятый этаж, где в одной из квартир гостила у родителей на летних каникулах одна юная студентка, хотя можно было спокойно подняться по бетонным ступенькам в подъезде. А то, бывало, не находил себе места, метался по поселку, чтобы потом очнуться где-нибудь на извилистой тропинке, под скалистой вершиной белка, охолонуть у студёного горного ключа, побрызгать водички на разгорячённое лицо и скорой лёгкой походкой, сминая километров пять, вернуться вниз по крутым отрогам обратно в горняцкий посёлок. Влюблённость, она как ветрянка, кто ею переболел – поймёт. Хотя потом всё проходит, и почти всегда без последствий, если ты, конечно, дров не наломаешь за это время.

Кончилось у них тем, что сговорились к Новому году сыграть свадьбу. Избранница поехала доучиваться в свой институт, а Илья, оставив её на новосибирском перроне, помчался на Север, заработать денег на женитьбу.

И вот уже бродит влюблённый парень неприкаянно по августовскому скверу вдоль набережной Енисея в Красноярске, самолёт на Богучаны вечером, солнышко в зените, воздух речной, насыщенный кислородом.

Кому другому благодать, а Илье