Река детства - Вадим Борисович Чернышев

обнаруженный очаг болезни, сосновой сухоты, и сетуя на ее запущенность. От резких ударов дятла сосны вокруг зябко вздрагивали, принужденно рождали эхо и роняли сухие растопорщенные шишки. С ветвей сосен стекал влажный туман и жался к земле, доцветающей последними астрами.

Я тоже брал свои тетрадки, усаживался на балконе в плетеное дырявое кресло, и мы вместе с дятлом трудились до той поры, пока не поднималось из-за дач по-осеннему позднее, заспанное солнце. Тогда просыпались, начинали ходить люди, мне стучали снизу лыжной палкой, приглашая к чаю, и дятел улетал: вероятно, были другие, нуждавшиеся в его работе сосны.

А может быть, он улетал отдыхать? Только видел ли кто-нибудь отдыхающего, праздно сидящего дятла?

Так прошло несколько дней. Мы привыкли друг к другу. С первыми ударами дятла я вставал и выходил к нему, и он не настораживался более и лишь останавливался на мгновение, чтобы кинуть: «Привет, дружище! Ну как, поработаем?»

С каждым днем дятел спускался по стволу все ниже и ниже. Жуки-короеды и древоточцы, заслышав его звонко раздававшиеся удары, поспешно бежали вниз и затаивались в своих ходах-лабиринтах. Дятел настойчиво преследовал их, изгоняя к комлю. Он вскрывал потайные ходы, оббивал заскорузлую мертвую кору, она осыпалась и тонким слоем покрывала землю.

Однажды на стук дятла прилетел поползень – суетливый толстячок в сером куцем мундире. Он побегал по сосне вокруг работавшего дятла, попытался протиснуть тонкий носик-пинцет в жилища древоточцев и, отступившись от толстой коры старого дерева, улетел поискать что-нибудь подоступнее.

Прилетели две синички, с темными лукавыми глазками, с напудренными щечками, всегда вспоминающие о человечьем жилье с наступлением холодов, попрыгали, повертелись на соседней яблоне. Отметив, что дятел не обращает на них внимания, они присмирели, стали вслух удивляться: «Так себя не беречь? Так работать – что же от него останется?!»

Через несколько дней дятел заканчивал лечение сосны. Он увлеченно трудился у самой земли, разбивая на комле толстые наросты коры.

Вдруг в саду раздался резкий, никогда не слыханный мною ранее крик, пронзительное верещание, исполненное боли и ужаса. В повядших флоксах около забора металась кошка, разыскивая знакомую дыру на соседский участок. В ее зубах бился и кричал дятел. Кошка воровато оглядывалась, как уличенный на рынке воришка, и жмурилась от взмахов птичьего крыла.

Я бросил в кошку первым, что попалось под руку – это была сломанная детская тачка, – и отбил птицу.

Взяв в руки дятла, я припомнил разговор синичек: «Что же от него останется?» – таким он был неожиданно легоньким и сухим, этот дятел, и только голова с крепким клювом была у него крупная и тяжелая – голова-инструмент.

А еще я вспомнил вдруг Юру Кареева, с которым учился когда-то в одном классе. Был он тщедушным и большеголовым, с большими толстыми очками на остром носу. Юра был необыкновенно трудолюбив и усидчив, и не было такого в школьной программе, чего бы он не знал досконально. Он никогда не отказывался помочь решить трудную задачу, рассказать непонятный урок, но мы, мальчишки, исповедовавшие в то время культ силы, не ценили этой помощи, хотя и пользовались ею. По имени Юрку звали редко – его звали «Дятлом», «Академиком», а позднее – «Синусом». Однажды, припрятав на всякий случай очки, ему на перемене подменили бутерброд с маслом куском хлеба, намазанным пластилином. Перелистывая на парте книгу, Юрка под общий смех класса откусил от ломтя. Когда я отдавал ему очки, то впервые увидел, какие у него необыкновенно добрые – без очков – умные глаза; в них молчаливо стояли слезы, и мне на всю жизнь стало стыдно.

Кошка прокусила дятлу бок и сломала крыло. С помощью маленького Андрея, приходившего к нам в гости с дачи напротив, я осторожно его перевязал. Дятлу, наверное, было очень больно, но он терпеливо снес перевязку, и только молочно-белая пленка, как шторка, задергивала ему глаза, когда боль становилась особенно сильной.

И опять я вспомнил Юрку. Как-то к нам в класс, прервав урок, пришли женщина-врач и две медсестры, внушая страх белыми халатами, сверкавшим никелем биксов[13] и пламенем спиртовки. Когда нам объявили, что уколы будут делать «по партам», мальчишки – многие из них были признанные силачи – перебежали на «Камчатку», пряча под неестественным оживлением, неискренними улыбками и наигранным ужасом постыдную, но неодолимую боязнь уколов.

Юра-Дятел сидел всегда за первой партой. Он молча встал и, смущенно улыбаясь, подставил спину. И мы поняли после этого – не говоря о том, впрочем, вслух, – что у Юрки есть какая-то своя смелость и своя сила, имевшая нечто общее с его способностью усидчиво, серьезно заниматься.

Дятла мы поместили в комнатке мезонина, пустовавшей каждую зиму до той поры, когда дача оживала и становилась многолюдной, когда у крыльца буйно цвели георгины, а к вечернему чаю залетали на огонь мотыльки, тукались о лампу и падали в варенье. В пустой комнате дятел тотчас поскакал в угол и забился под газеты и картонки.

Где было наловить тех жучков-вредителей и их личинок, которыми питаются дятлы? Мы с Андреем ободрали кору со всех поленьев в дровянике и с бревна, заготовленного под телефонный столб, но так ничего и не нашли. Видно, лучше самого дятла никто этого делать не умеет. Два дня мы насильно кормили его толстыми земляными червями. Дятел покорно глотал затолкнутую в клюв незнакомую пищу, но состояние его от этого не улучшалось: он был грустен, и безысходная обреченность стояла в темных его глазах.

На третий день я обнаружил дятла лежащим на спине с задранными вверх большепалыми цепкими лапами, с бессильно откинутой большой, тяжелой головой.

Мы с маленьким Андреем похоронили его в саду с почестями, полагающимися каждому честному труженику.

По привычке я продолжал вставать на рассвете. Потела настывшая за ночь земля, в знобком тумане дремали старухи сосны.

Иногда на соседском участке, где жил на пенсии одинокий старый актер, окруживший себя бездельницами кошками и вздорными собачонками, я видел знакомую кошку, поймавшую дятла. Мягкой походкой тигра неслышно ходила она по дорожкам и ложилась, найдя на земле теплый солнечный зайчик. Кончик ее хвоста лениво изгибался. Лежа на боку, кошка смотрела, приподняв голову, на свой хвост и щурилась на солнце.

Я вспоминал приятеля-дятла, усаживался за работу.

В саду было тихо. Так тихо, что слышно было, как опадают в безветрии, задевая за сучья, последние листья яблонь.

Ласточка уходит на фронт

Это было в войну. Я жил в селе и учился