Река детства - Вадим Борисович Чернышев

капель витамина «Д», предупреждавшего рахит и способствовавшего росту. Волчонок очень быстро усвоил, что его еда связана с этим пузырьком, стоявшим на холодном подоконнике. Заслышав глухой звук ручки подойника, наполненного пенистым парным молоком, он бежал теперь к окну с пузырьком витамина «Д», нетерпеливо приглашая следовать за ним, посматривая снизу вверх широко расставленными, грустными, еще хранившими лиловатый отблеск глазами.

На семейном совете мы долго обсуждали, какое имя дать волчонку, и решили назвать его просто Волком. Нам хотелось этим как-то скрыть его происхождение от людей, чье любопытство могло причинить вред ему и излишние хлопоты – нам.

– Скажите, это правда, что у вас живет волк?

– Да, правда, Волк, Волчик, иди сюда, иди ко мне!

– Так это просто имя такое – Волк?

– Ну конечно же, имя, всего-навсего имя!

Волчонок очень скоро привык к своему имени и отлично понимал интонацию голоса и настроение людей, когда они называли его ласково Волчком, Волченькой, Волчишкой.

Он очень подружился с осиротевшим Пестерюшкой. Они вместе спали, свернувшись клубочком, греясь теплом друг от друга, и вместе ели: Волк пил молоко через край, Пестерюшка чистенько лакал сверху. Целыми днями они барахтались и возились на полу и разыгрывали сцены охоты, затаиваясь и нападая один на другого, носясь из одной комнаты в другую, натыкаясь на косяки и попадая под ноги людям.

Было очень забавно наблюдать возню наших зверят, столь различных по наследственным привычкам. Лишенные гнезда и родителей, они были детенышами одной матери – природы.

Но с возрастом у Волка отчетливее стал проявляться инстинкт зверя-охотника. Игра в охоту становилась все более азартной. Подстерегая Пестерюшку, волчонок кидался на него, сбивал грудью, отскакивал и снова наступал, высоко выкидывая прямые передние лапы (кажется, в школах высшей верховой езды жокеи называют такой шаг лошади «испанским»). Затем он брал котенка в зубы поперек и относил на свою подстилку – «логово». Эти игры становились для Пестерюшки все более несносными. Он спасался от них, вспрыгивая на табурет. Быстро опередивший в росте своего товарища, искавший игр с движением и вознёй, Волк заглядывал к нему, пытаясь достать, приглашая к игре, и эти отлучки Пестерюшки лишь усиливали азарт, с которым Волчик снова набрасывался на котенка, как только тот появлялся на полу. Но в играх Волчик был беззлобен, и котенок, видимо, понимал это, потому что игра их никогда не переходила в драку. Котенок покорно переносил волчьи зубы и, попав в них, беззвучно открывал рот, жалобно прося пощады. Мы были бессильны удержать волчонка от его жестоких игр, он охотился за всем, что двигалось: за веником, которым подметали пол, за ногами людей, ходивших по комнатам. Котенок ходил с шершавыми, обмусоленными Волком боками, он стал грустен, начал хиреть и в конце концов подох.

Эта потеря не очень тронула Волка. Он поскучал немного и теперь чаще искал нашего внимания.

II

К этому времени Волк заметно подрос, покрылся серо-рыжеватой шерстью и стал величиной с небольшую лайку. Непропорционально лобастая голова и большие передние лапы свидетельствовали о том, что со временем это будет крупный зверь.

Он начал шкодить дома: грыз, как все щенки, обувь, рвал половики и однажды стащил со стола скатерть, заинтересовавшую его болтавшимся углом.

Волк не мог спокойно видеть тряпку, которой мыли пол. Неожиданно, из засады, он бросался на нее и вцеплялся зубами; разжать их можно было только силой или хитростью. Можно было поднять тряпку, но он оставался висеть на ней, скосив глаза и выжидая, скоро ли от него отступятся. Он до полусмерти напугал этим женщину, приходившую к нам мыть полы.

В семье появилась тягостная тема разговора: как дальше держать его дома?

Волк привязался к нам, скучал без нас и радовался нашему приходу домой. Прижав уши, он тыкался головой в руки, испрашивая ласку, и довольно повизгивал и урчал. За ним было интересно наблюдать, отмечая в его поведении и играх звериные, отличные от собачьих привычки. Нам не хотелось лишать его свободы и тяжело было представить сидящим на цепи.

Но квартира становилась тесна Волку. Он искал возможности выбежать на улицу или хотя бы в длинный общий коридор, где жили еще четыре семьи.

Мать предлагала перевести Волчика на жительство в палисадник – ничего другого мы придумать не могли, – но мы с отцом все оттягивали это.

Наконец нам привезли на заказ изготовленную конуру и длинную цепь с ошейником.

Мы поместили Волка в палисаднике под окном, у врытого в землю круглого стола со скамейкой, которые должны были разнообразить унылое пребывание Волка на цепи и давали нам возможность посидеть у него «в гостях».

Лишенный постоянного общения с людьми, Волк на цепи заскучал. Сначала он все время старался освободиться от ненавистного ошейника, беспокойно крутился на привязи, то и дело влезая на стол и вновь спрыгивая вниз, поскуливал и с надеждой посматривал на раскрытое окно, откуда доносились знакомые голоса. Затем, осознав тщету своих усилий, он свыкся с ошейником, но к цепи так и не привык и тяготился ею.

Оттого, что мы, стараясь возможно облегчить участь Волка, не затягивали туго ошейник, ему не раз удавалось от него освободиться. Почувствовав себя на свободе, он в восторге мчался вокруг дома к крыльцу, совершенно не обращая внимания на тот переполох, который поднимался из-за него на улице и в коридоре, и нетерпеливо царапался в нашу дверь. Дома он стремительно, точно сознавая краткосрочность своего визита, обегал комнаты, торопливо обнюхивал знакомые предметы и, ласкаясь к нам на ходу, метался от одного к другому, не зная, кому отдать предпочтение.

Завидев в коридоре Волка, соседки на кухне тотчас закрывали дверь или, если не успевали этого сделать, старались укрыться хотя бы за громадной русской печью. Дети, которые в это время оказывались на кухне, забирались на длинную лавку у стены и «плясали» на ней, если Волчик, забежав туда, мимоходом обнюхивал их ноги.

Как-то раз он прибежал домой, когда не было ни отца, ни меня. Мать не стала водворять его на цепь и, чтобы не путался под ногами, закрыла его до нашего прихода в столовой.

Вернувшись домой из школы, я заглянул в стеклянную дверь и не сразу решился открыть ее: диванные подушки и бумаги со стола были на полу, в комнате летал пух, а виновник этого столпотворения сидел на столе, скатерть с которого была также спущена вниз. Прилипшее к губе перышко придавало его морде потешное выражение. Довольный результатами своих проделок, Волчик прислушивался, склонив голову, к шагам за дверью, готовый улыбнуться при появлении