Река детства - Вадим Борисович Чернышев

Во время одной из прогулок с Волком я зашел к шорнику-охотнику. Шорная мастерская, просторная и полутемная, была наполнена острыми запахами отмокавшей в чану кожи и дёгтя. Сам шорник сидел у дальнего окошка на низеньком табурете с плетенным из сыромятины сиденьем и прошивал хомут. Не в пример овчарке, его гончая сука Найда, бывшая в мастерской, сразу распознала в пришельце зверя. Поджав хвост и дрожа, она забилась под скамью.

Волчик нашел среди обрезков кожи наиболее остро пахнувшие кусочки, потерся о них шеей и обследовал мастерскую. В то время, как он пробега́л близко от скамьи, Найда, взъерошенная, в истерической решимости разыгрывала наскоки на Волка, но он, почти не останавливаясь, обнажал в своей страшной улыбке зубы, и собака с жалобным визгом, точно ее огрели камнем, укрывалась под скамьей. Затем, убедившись, видимо, в том, что от хозяина ждать помощи нечего, она кинулась в дверь, открыла ее толчком передних лап и пустилась к дому.

V

К зиме Волчик покрылся густой пушистой шерстью. Ростом он стал с очень крупную немецкую овчарку. Из-за гривы и пышного беловатого седла на холке он казался еще выше.

С наступлением холодов легче стало подолгу сохранять мясо, кормёжка стала регулярной. Волк стал матереть, особая звериная осанистость и стать не позволила бы теперь спутать его с собакой и неискушенному человеку. Особой остротой отличался от собачьего взгляд его светло-карих небольших глаз. Волк был здоров, уравновешен, на цепи он тосковал, но не озлоблялся и очень радовался нашему приходу.

Меня тоже тяготила «цепная» жизнь Волчика. Я искал всякого случая, чтобы освободить его от привязи и дать ему возможность побегать. Зимой мы чаще всего уходили с ним на заснеженное озеро. На его середине, в отдалении от домов и людей, я спускал Волка со сворки. Радостно было видеть восторг этого сытого, сильного и красивого зверя, в который приводила его предоставленная ему свобода! Наконец-то получали работу его тосковавшие по движению мышцы!

Мы играли с ним в игру, напоминавшую салки. Делая возле меня круги, Волк увертывался от расставленных рук, отбегал, замирал на миг, припадая на передние лапы, и снова проносился мимо так близко, чтобы только не быть пойманным. Затем он наступал вдруг на меня, выкидывая прямые передние лапы – «испанским шагом», – и вступал «врукопашную»: вскидывал на плечи лапы, валил меня с ног, и мы барахтались в снегу. Высвободившись из моих объятий, он принимался носиться кругами, проваливаясь в глубоком снегу, напрягаясь спиной, и захлебывался от охватившей его радости так же, как делают это молодые собаки. В этой возне он прихватывал меня зубами за ногу или за руку, тянул, поймав, за рукав, но не было случая, чтобы когда-либо причинил боль.

Наигравшись, он чистил шерсть, валяясь на снегу, что-то разнюхивал, забирался в снег по уши и, следуя обнаруженному им запаху, грёб снег носом.

Иногда, идя домой на обед, завидев нас далеко на озере, к нам заворачивал отец. Он останавливался на тропинке, протоптанной к проруби, свистел и делал знаки рукой. Волк настораживался, остро всматривался и, узнав отца, мчался на махах к нему, струясь пушистой шерстью спины, разбрасывая снег и наслаждаясь скоростью и простором озера.

Наши прогулки прерывала белая тряпка, вывешенная в форточке кухонного окна, обращенного на озеро, – условный знак, которым меня звали домой.

VI

И в неволе Волк оставался преимущественно ночным животным. Я иногда просыпался ночью от звяканья его цепи. Лунно светились морозные окна, необыкновенно громко отстукивали время часы. С пушечным гулом лопался от мороза лед, звук катился по озеру и утыкался в берег, глох.

Я шлепал по холодному полу к окну, в оставшийся около рамы чистый краешек стекла смотрел на Волка. Он бродил по недлинному рыскалу, взбирался, гремя цепью, на стол, прислушивался к гудевшим от стужи проводам, завороженно всматривался в темнеющий за озером лес.

От этого ли заунывного гудения проводов, от ночного ли одиночества зимой Волк часто выл. Он делал это всегда на столе. Забравшись на него, он крутился на маленькой круглой столешнице, поскуливая, тоскуя все более, наконец садился и, задрав голову, начинал выть. Мне видны были его полузакрытые глаза, парок над пастью, светлый пушистый подгрудок.

На другой день старуха соседка жаловалась на кухне:

– Уж я ворочалась-ворочалась, нейдет сон, душа от страху жмется. Вот помяните: накличет он своих…

Но только раз я видел следы двух волков, появление которых вблизи заимки вряд ли было вызвано пребыванием на ней нашего Волчика: они прошли нежилым берегом и краем озера, не выказывая желания приблизиться к домам, и скрылись в лесу.

В одну из ночей, сжалившись над Волком, я оделся потеплее и вышел к нему. Он не сразу узнал меня, насторожился. Но, услышав голос, закрутился, заюлил, вскинул, по обыкновению, лапы на плечи, чуть не свалив меня в тяжелом моем одеянии. Не опасаясь испугать кого-нибудь из соседей, я спустил его с цепи тут же у конуры.

Мы долго гуляли по безлюдной, странно изменившейся заимке. Темные окна домов отражали свет полной луны, стоявшей в морозном зеленоватом кольце, заиндевевшие коровьи стайки, казалось, были окутаны облаком парного воздуха.

Волк не был, как обычно, расположен к играм. Он сосредоточенно принюхивался к различным следам, оставленным днем людьми, прислушивался, будто обнаружив впервые, к скрипу снега от моих шагов, к гулу лопавшегося на озере льда.

Тихо было до той поры, покуда нас не обнаружила какая-то собачонка. Она истошно заголосила, залилась под крыльцом. Ей ответила другая, третья, подключились собаки на том берегу…

Продрогнув на сорокаградусном ночном морозе, я с удовольствием забрался опять в кровать, еще хранившую тепло. Засыпая, я долго слышал, как перебрёхивались и подвывали, подзадоривая друг дружку, взбудораженные собаки.

VII

С наступлением весны мы с Волчиком стали делать ближние прогулки в лес. Уходили мы недалеко, в лесок за совхозные конюшни, углубляться далее я не решался.

Возвращаясь как-то с охоты, я встретился под вечер с его диким сородичем не дальше чем в километре от домов и опасался, что известная поговорка «Как волка ни корми, а он все в лес глядит», не находившая пока подтверждения во время наших прогулок, может оказаться пророческой при встрече с «настоящим» волком в лесу. В самом деле, кто мог сказать, чем кончилась бы подобная встреча?

Несмотря