Река детства - Вадим Борисович Чернышев

Нас выручил пастух. От щелканья его кнута коровы с облегчением, как мне показалось, отпрянули в сторону, и мы побежали догонять обоз.

Неизвестно, как сложилась бы судьба Волка, если бы мы продолжали жить в Зауралье, но с отъездом оттуда для него наступили тяжелые времена. В поезде его поместили в вагон, одну половину которого занимали тюки прессованного сена, а другую – несколько веялок. Вагон только что прошел дезинфекцию, в нем было трудно дышать от густого, першившего в горле запаха карболки.

IX

Приехав на место, мы поместили Волка в глубине парка, примыкавшего к нашему дому, в стороне от людских глаз. Но весть о том, что у нас есть настоящий, дикий волк, быстро разнеслась по всему районному центру. К нам началось паломничество. Приходили знакомые и незнакомые, поодиночке и группами, экскурсии пионеров с учителями биологии. Приходили охотники, владельцы борзых – а чаще выборзков – с просьбой попробовать притравить по волку своих собак.

Мы потеряли покой, выдворяя то и дело из парка непрошеных посетителей. Многие из этих назойливых гостей относились иронически к нашим увещеваниям. Они недоумевали, как можно защищать волка, – по их мнению, это животное находилось вне закона.

Площадка около Волчика забрасывалась кусками хлеба, который он по-прежнему не ел, палками и камнями. Он стал раздражителен, предпочитал забиваться в конуру от надоедавших ему людей, которые желали видеть его таким, каким они, далекие от природы, представляли себе волка – злым и кровожадным.

У Волчика появилась привычка, как у зверей, сидящих в клетках зверинцев, бессмысленно бегать из стороны в сторону. Наши прогулки стали теперь редкими. Я боялся спустить его со сворки, опасаясь встреч с людьми; часто нас сопровождали зеваки, которых я вынужден был терпеть, так как запрещение приближаться озлобляло их, при удобном случае они могли выместить это на Волке.

Недоверие к людям, появившееся у Волка, в какой-то степени распространялось и на меня. Я с грустью чувствовал, что золотая пора нашей дружбы, не омраченной этим недоверием, прошла. Ясно было, что при той неугодливости и негибкости, которой отличался характер Волка, ее уже было не вернуть.

Родители мои снова стали поговаривать о дальнейшей судьбе Волчика. Было жалко расставаться с ним, но видеть, как он замыкается и становится все более угрюмым, было тоже нелегко.

Дело решил случай. Отца послали в межрайонную лабораторию с пробой воды, взятой из только что пробуренной артезианской скважины. Неблизкая дорога шла бором, густыми посадками сосняка, поймой лесной тихой речки, окруженной непролазным тростником сухих болот и плавней.

Отец взял Волка, чтобы отвезти в безлюдное место и еще раз предложить ему свободу.

Я был в школе и не видел, как Волчика посадили в зеленый армейский «виллис», как тронулась в путь и скрылась за поворотом машина. Грустно было смотреть, вернувшись домой, на осиротевшую конуру и пустую цепь, на истоптанный Волком точок, замусоренный камнями и палками…

Отец рассказал потом, как все было.

Впервые ехавший на машине, Волчик всю дорогу прятал голову у отца в коленях. «Виллис» остановился на краю сухого кочковатого болота, шелестевшего метелками рослого тростника. Волк бродил по обочине, жадно принюхивался к запахам леса и болотных трав, к следам кабана, пересекшего в этом месте лесную дорогу, и не сразу заметил, как машина тихо отъехала и остановилась на пригорке.

Он долго стоял на дороге и смотрел ей вслед. О чем думал Волчик, глядя на неподвижный «виллис», на куривших возле него людей, на отца, похлопывавшего по сапогу снятым с него ошейником?

Люди не звали его, но и не уходили.

В лесу где-то стучал дятел, проскрипел крылом ворон, неторопливо протянувший над головой через болото…

И Волк решился. Он повернулся, медленно вошел в болото и скрылся в тростнике.

Больше мы ничего не слышали о нем – ни от охотников, ни от лесников, ни от пастуха, гонявшего стадо по опушке бора.

Волчик исчез, как в воду канул.

X

Прошли годы, но дружба с Волчиком не забылась. Благодаря этой дружбе я навсегда сохранил особое отношение к волкам.

Спустя много лет мне привелось участвовать в охоте на волков. Были зафлажены четыре волка. Стрелки́ встали на номерах в продолжение линии флажков. В глубине оклада тихо ходили, негромко посвистывая, постукивая по стволам деревьев, два загонщика.

Три волка были взяты в первый день охоты, а четвертый – он был ранен – остался в кругу. Ранние зимние сумерки помешали взять этого последнего волка. Кумачовые флажки стянули вкруговую, и они остались стоять до следующего дня.

Мы ночевали на маленьком глухом кордоне, окруженном лесом. Удачливые охотники ужинали, «гусарили», оживленно вспоминая за столом события сегодняшней облавы и прошлые охотничьи истории.

Я выходил на крыльцо дохнуть свежего воздуха. Великолепным было высокое звездное небо. В темных чащах мороз изредка постреливал сучком, прохватывал ноздри, студил разгоряченные после долгого пребывания на воздухе и в жаркой избе щеки. За бревенчатой стеной слышались голоса и смех охотников.

Где-то в темном лесу сидел в глухом окладе раненый волк. Нелепой казалась простота умного, сильного зверя, не позволявшая ему переступить черту оклада, непостижимым был простодушный страх волка перед кумачом безобидных флажков. Я вспомнил простака волка, вмерзшего в прорубь в ожидании рыбы, которого наутро бабы отлупили бельевыми вальками, – как точны в характеристиках своих героев русские сказки!

Отдохнувшие, выспавшиеся, мы пришли на другой день к месту облавы. Волк из круга не вышел. Сняв часть флажков, цепью рассыпались стрелки. Стоя на «номере», я слышал, как далеко в лесу начали «пошевеливать» зверя загонщики, думал о раненом волке – последнем, вероятно: о волках давно не слышно было в тех краях, – который провел тяжелую ночь в зафлаженном лесу, когда мы спали в избе.

Он вышел на меня неожиданно близко. Я увидел его всего сразу: слипшуюся от крови, с примерзшим розовым снегом шерсть на ляжке, приставший к шее обыкновенный, как у собаки, репей, его ненавидящие и полные ужаса глаза – он уже знал, что сулит ему встреча с человеком.

Я еще раньше, слушая приближающихся загонщиков, задумал не стрелять этого волка, коль он выйдет на меня. Впервые с тех пор, как у нас жил Волчик, я видел так близко живого вольного волка.

Я не поднял ружья: непросто выстрелить по последнему зверю, даже если он волк.

Минька

Так получилось, что в классе я был самым длинным и всю жизнь сидел на «Камчатке». Позади была стена, а на стене карта.