Река детства - Вадим Борисович Чернышев

и, когда нужно, вытягивался, «отдавал честь» правой лапой, валился на бок при слове «отбой». Но больше всего он любил, когда раздавалось: «Команде пить чай!» Миня поднимался на дыбки, загребал правой лапой, требуя угощения, а левой поглаживал по мохнатому животу.

– От понятливый! – восторгался Булёля. – Он бы еще что-то сделал, да мы не можем научить. Тоже ведь, надо знать… Надо, надо мне в сморгонской академии побывать!

При встрече со мной Миня знал твердо: должны быть пряники. Если я давал что-то другое, Минька торопливо съедал и настойчиво лез в руки, тыкался в карманы: пряники, пряники-то где?

– А вы любитель, – улыбалась продавщица в магазине, – вы один наш план по пряникам делаете…

По узкому трапу Миня приловчился забираться на топ-палубу. Странно было видеть появившуюся в люке лобастую медвежью башку и лапы, скребущие когтями по рифленым металлическим ступеням. Он выбирался наверх и, очень довольный своей ловкостью, радостно топал по узкой и длинной топ-палубе в конец дока. Он любил это место. Там, пожалуй, было спокойнее всего. Внизу, по стапель-палубе, ходили рабочие и матросы, шипела газорезка и гудели сварочные аппараты, что-то тащили, чем-то гремели… Там шел ремонт, его шум и суета надоедали медведю. С топ-палубы были видны цехи, тесно стоявшие у заводской набережной рыболовные суда. На судах работали люди, вспыхивала сварка, осыпая на воду искры, по набережной двигались неторопливые краны, поднимавшие то пучок труб, то доски, то ящики с отходами от ремонта. А по заводской бухте, называемой акваторией или попросту ковшом, ходили в битом льду трудяги буксиры «Серп» и «Молот».

А в другую сторону горбились сопки с темными пятнами кедрача и тянулась бухта, которую пересекала едва заметная тропка, проложенная по льду к дальней нефтебазе на том берегу.

Фигура Миньки тоже хорошо видна была на башне дока. Оторвавшись от дела, рабочие на судах улыбались и показывали друг другу:

– «Дежурит»!

– Опять «на посту»!

– А здоровый-то какой стал!

Вид с башен завораживал Миню. Он притихал, смотрел на суда, на людей, мычал потихоньку, будто напевая про себя песенку, и покачивал головой, то ли кланяясь издали, то ли осуждая.

Бежали за старшиной: Минька не мог слезть без его помощи. Трап не был рассчитан на медведя. Булёля заманивал Миньку сухими грушами и подстраховывал его, когда он, осторожно примериваясь, косолапо ковылял со ступеньки на ступеньку.

Но скоро Миня и это освоил. Он научился спускаться, как с дерева, задом.

– Сразу видно – сухопутный! – смеялись матросы. – Миня, какой же моряк спускается спиной вперед? Гляди, подставят тебе вилку!

У Миньки обнаружилась странность: он не мог оставаться равнодушным при виде долгополой одежды. Может, это напоминало ему бабку Осьмуху? А может, и еще тут было что-то такое, о чем знал только Миня. Матросы обычно ходили в теплых куртках-канадках из «чертовой кожи», не пробиваемой ветром, или в бушлатах. Шинель и тулуп, которые висели в дежурке, надевал только часовой. Вид моряка в долгополой одежде, должно быть, ужасно смешил Миню. Заметив идущего к трапу, сменившегося с поста часового, медведь мчался к нему и начинал заигрывать, вертеться вокруг, прыгать боком и старался зацепить болтавшуюся полу. Подбирая шинель, часовой удирал по трапу. Но Миня трап уже освоил. Почти так же резво он лез наверх. И вот – р-раз! – добротное матросское сукно не выдерживало, и разорванная пола повисала, путаясь в ногах. А тут, как назло, командир:

– Матрос Сенчук! Что за вид?!

И матрос получал приказ идти к боцману за нарядом вне очереди по уборке дока…

– Товарищ старшина! – обиженный матрос-первогодок показывал Булёле рваную шинель. – Ваше заведование, так вы хоть когти ему стригите! В чем же я теперь буду ходить? От командира ни за что влетело…

– Эх ты! – зачмокал языком интендант. – Зачем же ты на глаза командиру полез? Ну ладно, возьми мою… А я в старой похожу, она у меня еще хорошая…

Старшина Булёля был сирота. Как у многих белорусских детей, родителей у него отняла война. Его домом стал док, семьей – военные моряки. Когда у него вышел срок службы, он попросился на сверхсрочную и решил, пока будут силы, служить на флоте. Родных у Булёли не было, но осталась родина, его Белоруссия. И он, когда начинал тосковать по ней, уезжал туда в отпуск. Только не очень часто это случалось. Не так легко навещать родину, где у тебя нет родных…

Я подружился с Булёлей. По вечерам он у себя в каюте играл на мандолине белорусские песни. Легонько подергивая струны пластмассовым медиатором, Булёля глядел на гриф и тихо подпевал:

Ти ж мая, ти ж мая пирапёлочка…

Глаза его становились грустными и смотрели куда-то мимо меня.

Старшина нес морскую службу умело и браво, но в общем-то он оказался человеком тихим и неразговорчивым. Может, был таким от природы, а может, его сделала таким война.

Но иногда он становился озорным, способным на любую мальчишескую шалость. Он мог запустить с башни воздушного змея, сделать смешную маску. Если откуда-то сверху вдруг планировали и козыряли в потоках воздуха, сквозившего между башнями, огромные «голуби», свернутые из устаревших ведомостей снабжения, ребята уже знали: это дело рук старшины. Наверное, в такие минуты к Булёле возвращалось его украденное войной детство. Но конечно, все это он делал в те немногие часы, когда команде предоставляется «личное время» и матросы пишут письма домой.

«А в самом деле, была бы неплохая пара – белорус с медведем, – думал я, глядя, как Булёля пускает сверху мыльные пузыри, а Минька гоняется за ними внизу по стапель-палубе и фыркает от лопнувших перед носом жидких шаров. – Немало бы доставили они радости ребятишкам где-нибудь в цирке или в ярмарочном балагане!»

Вечерами после работы мы с Булёлей ловили рыбу. Он и этим занятием увлекался, как мальчишка. Завод притихал. Лишь кое-где звякало железо, пошумливал двигатель траулера, начавшего испытания после ремонта. В золотой от заката воде бодро торчали наши поплавки. Наживку теребили селявки, поплавки подрагивали и ходили кругами. Минька сидел рядом и тоже смотрел на поплавки, нетерпеливо тыча носом в плечо Булёли.

– Ты что делаешь? – отстранялся Булёля. – Столкнешь ведь! – Но вот поплавок уходил под воду, Булёля вытягивал бычка, возмущенно топырившего плавники. – Ага! Еще один «бык»!

Больше брала мелочь. Булёля снимал рыбку, примерял ее к заклёпкам ближнего кнехта; если добыча была меньше расстояния между заклепками, он возвращал ее в бухту:

– Иди, «бык», нагуливай фигуру!

Миня провожал взглядом выброшенную рыбку, гукал и дергался.

– Ладно, ладно, не жадничай, – ворчал Булеля. – Жалеешь,