Река детства - Вадим Борисович Чернышев

– Ну-ка, иди сюда!

Вальда растерянно смотрела вниз, нерешительно шевельнула хвостом и не тронулась с места.

– А ну, иди ко мне! Ишь забралась… паскуда! Скинь ее оттуда!

– Чего ее скидывать – сама спрыгнет. Зови!

Но собака не шла. Чувствовала, наверное, свою недосягаемость на крыше. Я столкнул последний куб, спрыгнул в сброшенный снег. Вслед за мной махнула Вальда.

– Ты когда кончишь переманивать собаку? – с угрозой надвинулся старший, Пека.

– Кто ее переманивает? Я не привязываю, она сама… Забирай.

В чужом дворе братья выяснять отношения не решились.

– Лучше бы совсем украл, чем так… – пробормотал Пека, пристегивая поводок.

Мне вдруг стало весело. Я восторжествовал. Я понял «стребцов»: им не так обидно потерять собаку, как испытать унижение отвергнутых. Одно – потерять собаку, но еще горше лишиться ее любви и привязанности! И этот выбор она, Вальда, сделала сама. Я смотрел вслед удалявшимся братьям, сдерживая чувство торжествующего превосходства. Вальда шла сопротивляясь и оглядываясь, ошейник ершил шерсть, упирался в уши. Вот захочу, свистну сейчас – и она сорвется, прибежит, облапит. Она не хочет идти с ними. Но ведь они все равно заберут ее, только поддадут ей еще пинков. Это их собака. Но она все равно вернется, вернется!

Спустя неделю Вальда снова появилась у нас. Как она освободилась от цепи? Кольцо для «баранчика» на ошейнике было вырвано. У Вальды хватило сил разогнуть кованое кольцо.

…«Стребцы» нагнали меня после уроков на пустынном футбольном поле. В полдень распустило, сверкала проточившая утоптанную тропинку талая вода. Я услышал за спиной хруст ледяных черепков под торопливыми шагами, обернулся – намерение братьев не оставляло сомнений. Дать дёру? Но уже поздно… И стыдно. Даже перед Вальдой как-то стыдно. Однако она должна быть дома, ждет, как всегда…

Я успел отскочить, отбиться портфелем и свистнуть. «Стребцы» сбили меня с ног, навалились. Оберегая лицо от ледяной терки, я вырывался, взглядывая на угол, не покажется ли Вальда?

Да, она услышала, вывернулась из-за угла, мчится на махах ко мне. Идет помощь! Я возликовал злорадно, как ликовали мы, мальчишки, в кино, когда в самый критический момент битвы вдруг вырывалась из засады конница, несла возмездие врагам. В темном зале всегда орали, топали ногами, свистели, торопили скакавших на выручку… Да, но здесь – хозяева Вальды, как она поступит?

Вальда с налету сшибла с меня навалившихся братьев, сшибла и опешила: свои…

– Ты что, падла?! Чокнулась, что ли? А ну, пошла!

Но лишь «стребцы» снова кинулись ко мне, Вальда тут же всунулась между нами, отбила их. Она не кусала, даже не прихватывала зубами – она не делала этого никогда, – она просто разнимала нас, не подпускала ко мне Пеку и Лёку.

– Ну ладно, с-сука! – прошипел, отдуваясь, Пека. – Придешь еще. Ты еще… получишь!

Вальда надолго исчезла. Что сделали с нею братцы-«стребцы»? Какую угрозу привели в исполнение?

Я пошел к дому Стребцовых. За высоким глухим забором было тихо. Пробрел улицей туда, обратно. Тишина. Чуть слышно присвистнул, как обычно, – во дворе загремела цепь, заскользило по рыскалу кольцо. Вальда засопела у щелей забора, заскулила – жива, слава богу! Помнит, узнала!

Но у нас она больше так и не появилась. Я снова наведался к ней, тихонько позвал ее. Но на дворе никто не откликнулся.

Мальчишки сказали мне, что Стребцовы отдали Вальду своей родне в другое, дальнее село.

Бродячие собаки

Все собаки разные. Трудно найти двух представительниц даже одной породы, которые имели бы одинаковые характеры. В этом легко убедиться – достаточно хотя бы немножко понаблюдать за поведением этих животных, их привычками, манерой есть, относиться друг к другу и человеку. В первую очередь это касается бродячих собак, сам образ жизни которых требует наивысшего проявления индивидуальных способностей, чтобы выжить.

Пожалуй, здесь нужно сказать, что следует понимать под словом «бродячие». Бродяжничество не свойственно ни одной из собачьих пород. Потребность иметь хозяина – это, наверное, единственная черта, общая для всех собак без исключения. Страсть к бродяжничеству обуревает ими очень редко. Бродячие – это ничейные собаки. Чаще всего бродяга мыкается по свету, потеряв так или иначе кров и пытаясь прибиться к дому. Если ему это не удается в течение долгого времени, бродяжничество становится привычкой. Бродячий пёс становится осмотрителен, временами дерзок и нагловат, порой фальшиво угодлив, но всегда в глубине души подавлен своим одиночеством. Бродячий пёс лучше знает людей, не стесняющихся предстать перед ним такими, какие они есть. Ни разу не встретивший настоящего, действенного участия – иначе он не был бы бродягой! – пёс-беспризорник очень скоро познаёт истинную цену мимолетной обманчивой людской ласки. И конечно, не однажды испытав крушение надежд, зарождающихся при встрече с флиртующими сердоболием людьми, пёс недоверчиво, а скорее, презрительно слушает их сюсюканье и старается поднять брошенное печеньице не раньше, чем люди удалятся и он убедится, что никакого подвоха в этом нет.

Иногда бродяге везет: он обретает хозяина. Особой значительностью исполнено такое знакомство человека и собаки: и взгляд собаки, заронивший расположение, сочувствие и тревогу человека за ее дальнейшую судьбу; и желание помочь ей, и трезвые, вполне резонные сомнения, посильными ли окажутся те обязательства, которые будут вызваны призрением живого существа, потребующего заботы и изменения привычного распорядка будней; и тактичная терпимость к некоторым чертам характера, сложившегося в бездомной жизни; и незлобивое терпение при исправлении возможных дурных привычек, привитых бродяжничеством…

В детстве, когда у нас в доме по тем или иным причинам не было собаки, а мой голос не имел решающего значения при разговоре о ее приобретении, я искал дружбы с бездомными собаками. Тронутый их расположением во время уличного знакомства, преисполненный чувства покровительства, я иногда зазывал их домой. Они нерешительно и напряженно входили в калитку, безошибочно догадываясь, что здесь я уже не хозяин, что дальнейшее будет зависеть от того, как обойдутся с ними взрослые. Когда на крыльцо выходила тетя Нюра, приходившая помогать по хозяйству моей больной матери, одни псы виновато повиливали хвостами и конфузились, как бы оправдываясь за то, что оказались во дворе не по своей воле, но лишь благодаря моей затее; другие настороженным, сосущим взглядом изучали руки тети Нюры, нет ли в них чего-нибудь съестного или, напротив, такого, чем можно запустить в них; третьи откровенно трусили, теряя ту смелость, которую начинали обретать с моей помощью по пути к дому, чувствовали себя очень неуютно и молча паниковали у закрытой калитки.

– Привел, – отмечала тетя Нюра тоном, который ни у одной из собак не