Река детства - Вадим Борисович Чернышев

Я сейчас определенно могу сказать, что многие черты людей постигал тогда в характерах собак. Верность и благородство, угодничество и трусость, степенность и чувство собственного достоинства, изворотливость и ловкачество, жадность, жуликоватость, приспособленчество и бахвальство – все эти черты, которые таятся в глубине людских душ и обнажаются лишь в самых острых жизненных ситуациях, у собак проступают явственно и открыто.

Почему, например, только Кумом овладевает беспокойство, когда я долго лежу неподвижно, с закрытыми глазами раскинувшись на соломе? Он подходит, нависает надо мной и вглядывается в меня пристально и тревожно. Я наблюдаю за ним в щелочку глаза. В его взоре напряженное волнение. Меня занимает его поведение, я таю дыхание и замираю. Псу становится невмоготу. Он придвигается вплотную, втягивает носом воздух и поскуливает чуть слышно, постанывает тоскливо и жалобно. О чем думает в это время пёс, какие воспоминания оживают в его душе? Не потому ли он оказался среди беспризорников, что заглянул когда-то в лицо хозяина, увидел его закрытые глаза и не дождался, чтобы они открылись?

Собаки очень памятливы. Если так было, навсегда остался в собачьем сердце страх при виде неподвижно лежащего человека, его полупрозрачных и синеватых, как птичья пленка, век. Мне не верится, что со мной может быть такое. Мои просвеченные солнцем веки подрагивали. Но мне становится не по себе от собачьей тоски. Я резко вскакиваю, делаю вид, что хочу словить Кума. Он увертывается, кидается облегченно в сторону. Им овладевает восторг. Он припадает на передние лапы, наскакивает на меня и носится кругами. Сытые, отдохнувшие собаки присоединяются к этой игре. Они наваливаются на меня, щекотно тычутся холодными мокрыми носами в уши и шею. На степном свежем воздухе резче пахнет псиной их клокастая, неухоженная шерсть, пахнет снегом и зимним ветром холодная солома.

Увлекшись игрой, собаки забывают обо мне. Они носятся друг за другом, расшвыривают одонья, западают в них, шарахаются в сторону и с готовностью падают на спину, отбиваясь лапами и склабясь, хохоча беззвучно от щекотки, когда напавший роется зубами в шерсти на груди и под мышками. Им тесен омёт. Они выскакивают на снег и широкими кругами вытаптывают поле, проваливаясь в наносах и взламывая смуглую скорлупу наста. Сварливо, по-бабьи огрызается Хан, когда кто-нибудь наскакивает на него. В клокастую шубу Курпяка набились снег и солома, он похож на белого медведя, побывавшего в угольной яме. Снег на нем долго не тает. Молодые охотно отваливаются, предоставляя старшим возможность поприхватывать себя зубами. Легко, по-русачьи выбрасывая вперед задние ноги, кружится, ловко увертывается от собак поджарая Дамка. Тихо шурша соломой, ко мне подходит Скалка. Эта возня ей не по силам. В смутной тоске по утраченной молодости ей нужно утешение. Я глажу ее по темени, и она замирает благодарно, вздыхая, поглядывая темными выпуклыми глазами страдалицы на меня и расшалившихся собак.

Солнце сваливается к закату. Мы возвращаемся по жестким, багровеющим застругам к усадьбе, неторопливо курящейся сизыми и розоватыми дымами. В застругах и наносах бегут, ломаясь, длинные, несуразные тени собак. Жесткий наст сохраняет лишь отпечатки их когтей.

Как всегда, на обратном пути нас нагоняет Мишка. Его желтые глаза мечтательны и восторженно-рассеянны, как после свидания.

Он молча трусит стороной и избегает прямых взглядов.

Мешаясь с устойчивым хлебным духом, у пекарни стоит запах вытаявших на пригреве смолистых щепок, по краю шиферной крыши растут зубья сосулек. В усадьбе сильнее чувствуется, как заметно приблизил весну еще один прошедший мартовский день.

Ваня Кадет сидит в узластом пне, умостившись среди его корней, вытянув ноги в безносых башмаках. После безуспешных попыток надеть ботинки, бесплатно выписанные ему со склада, самые большие из имевшихся, он отрезал им носы и просунул в дыры пальцы, обутые в овчинные рукавицы, – первые мужские босоножки, которые привелось мне видеть. Соскучившись за день по собакам, Ваня делает им знаки приблизиться, но они, повиляв хвостами, разбредаются по привычным лёжкам. К нему подходит лишь Скалка. Сжав зубы, Ваня со скрытым чувством гладит ее огромной, тяжелой ладонью, натягивая ей кожу на лбу и тараща собаке и без того выпуклые, с кровянистым белком глаза.

Каждый такой выход в компании собак всегда что-то открывал в мире, где так много еще предстояло постигать. Собаки помогали мне в этом. Не будет преувеличением, если я скажу, что они помогали мне в этом всю жизнь. Собака для человека как мостик, соединяющий его с живым миром. Или как окно, позволяющее заглянуть в этот мир и получить о нем представление, не выходя за черту своей привычной, чаще всего оторванной от него жизни. Ни одно из домашних животных не дает человеку такой возможности: все они более примитивны эмоционально, покорены человеком против их воли и не испытывают к нему такой привязанности и всепрощающей любви. И может быть, потому, что собака никуда не денется, человек никому не отказывает так часто в крыше над головой, как ей. Вряд ли можно встретить бездомных коз или поросят, в то время как собак-беспризорников – сколько угодно.

И сейчас в нашем городском дворе живут несколько ничейных собак. Они сбились в общину, существуя за счет подачек и громадной помойки в углу двора. В собачьей общине, как всегда, сложились устойчивые взаимоотношения. Верховодит в ней Капрал, большой белый пес в черных очках, похожий на крупную оленегонную лайку. Добродушие Капрала в отношениях с людьми, особенно с детьми, сочетается с редким деспотизмом по отношению к сородичам. Каждому новичку он задает такую трёпку, что в дальнейшем тот должен, как только Капрал обратит на него свое внимание, сбавить ход, потупиться или совсем лечь на спину – лежачих Капрал не бьет.

Человека с помойным ведром первым сопровождает Капрал. Выбрав самое вкусное, он выпрыгивает из помойки, предоставив ее другим.

Некоторых из собак я иногда зазываю в гости. Капрал долго стоит перед раскрытой дверью, выслушивая приглашения и помахивая хвостом, потом с достоинством входит и ложится. У него такой вид, будто ему ни до чего сейчас нет дела. Он даже позевывает, настолько ему все безразлично, и смотрит в сторону. Я режу колбасу, зову его – он помахивает хвостом, не поворачивая головы. Потом степенно подходит и не спеша берет угощение. У него веселые глаза, и жует он с улыбкой.

Байкал, невообразимая помесь всех существующих пород, – из чего нетрудно заключить, что в роду его не одно поколение было «подзаборниками», – врывается в дом впереди меня и начинает – возможно, в благодарность, а вернее, чтобы скрыть смущение от непривычной