Река детства - Вадим Борисович Чернышев

Значит, Вальда… Мальчишки тоже знали собаку, знали лучше меня, им известна даже ее кличка…

– А чья она? – Неожиданно для себя я почувствовал ревность..

– Да Стребцовых! На нашей улице живут. Знаешь небось…

«Стребцов», братьев-погодков Пеку и Лёку, я немножко знал, они учились в другой школе, у пожарки.

– Вальда!

Но собака лишь вежливо «улыбнулась» соседям по улице и метнулась ко мне. Неужели она «вычислила», что меня можно встретить здесь?

Я бросил дома портфель, и мы закатились куда глаза глядят: на пруд, на обобранные за прудом огороды, в задичавший сад… Порыжелые камыши накрывали, будто накидывали сеть, стабунившиеся скворцы, летела паутина, белое сентябрьское небо изливало мягкое тепло, шуршала под ногами опавшая листва яблонь – лето уходило, прощалось, дарило последние погожие деньки. Возбужденная, озабоченная, деятельная Вальда вынюхивала что-то в кучках ботвы, сопела у мышиных ходов и кротовин, принималась раскапывать картофельные гряды или играла с какой-нибудь кочерыжкой: ловила ее на лету и предлагала отнять у нее игрушку. Я теребил из тёрки потраченного скворцами подсолнуха оставшиеся семечки, изредка заговаривал с собакой – лучшего спутника нельзя было пожелать: ничего не нужно объяснять, куда и зачем идем, выдумывать какую-то цель нашей прогулки…

Вальда наведывалась к нам все чаще, иногда оставалась и ночевать на дворе под стогом сена. Возле школы она меня больше не встречала. Около двух я обычно бывал дома, она поняла это и ждала моего возвращения у калитки. Задолго до поворота на свою улицу я свистел – и Вальда мчалась на свист, выворачивала из-за угла на пустырь с голыми футбольными воротами, на махах пересекала поле и с разгона вскидывалась на грудь лапами, скулила от радости и норовила лизнуть в лицо.

В наших ребячьих дворовых играх появился новый участник – Вальда. Она носилась вслед за нами, когда мы играли в лапту, кидалась за отлетевшим «чижом», путалась меж нами на футбольном поле. Когда я боролся с кем-нибудь из мальчишек, она тут же вступалась за меня, отбивала «обидчика». Мои дружки поддразнивали собаку, разыгрывали нападения, – она понимала, что это не всерьез, и так же шутливо, с «улыбкой», но все равно защищала меня. И мне льстила такая привязанность собаки, ее внезапная, необъяснимая любовь.

Чем я заслужил такое чувство? У Стребцовых собаку как будто бы не обижали, у нее в углу двора была конура, через двор тянулась проволока-рыскало, позволявшая ей бегать. Время от времени ее, по-видимому, спускали с привязи, иначе как бы она могла навещать нас? Или сама ухитрялась как-то освободиться?

Теперь-то, мне кажется, я догадываюсь, что выбитый скотиной, огороженный высоким глухим забором двор, рыскало, общество кур – все это до чертиков наскучило Вальде, и ее влекло, неудержимо влекло к тому новому, что наполняло мир за пределами двора. Дружба со мной помогала ей, наверное, как-то насытить эту ее любознательность. Она с удовольствием разделяла все мои затеи. Ее веселые ореховые глаза все время следили за мной, стараясь понять, что я собираюсь предпринять, нетерпеливо подталкивали: ну, давай же, давай что-то делать! Куда пойдем, чем займемся? Ну, предлагай же! Мне передавалось ее настроение, я заражался им и тоже был готов носиться с нею кругами, барахтаться в траве…

Доверяясь мне, полагаясь на мою помощь, она смело карабкалась через заборы, одолевала чердачную лестницу, взбиралась на крышу сарая, усыпанную опавшими грушами-дичками. Отсюда, сверху, знакомые предметы представали необычно, далеко открывалась улица с прохожими и повозками. Собаку это занимало, она бродила по крыше, принюхивалась к щелям, заглядывала с края на бродивших внизу кур, а завидев моих отца или мать, «улыбалась» издали, прикладывала уши и помахивала толстым хвостом.

С наступлением зимы мы с Вальдой уходили в степь, я на лыжах лазал по забитым снегом тростникам пруда, добирались до пустующего пригона, под навесом которого летом ночевал табун лошадей, сворачивали к скирдам зимующей соломы. В одоньях[20] вывезенной скирды можно было, сняв лыжи, повозиться. Вальда с удовольствием принимала игру, радостно носилась по остаткам скользкой соломы.

Во второй половине зимы, когда степные дороги укатались до блеска, когда унастившийся под ветрами снег стал держать собаку, я сделал Вальде шлейку, постромки, и у меня появился собственный «выезд». Она нисколько не возражала против запряжки. Я разгонялся, помогал ей палками, и сильная собака легко тащила меня по звонкому смуглому насту. Сколько хватало глаз, впереди лежала залитая солнцем степь, темнела полоска дальнего пригона, расчерченная белеными кирпичными столбами, внизу над тростником, будто огромные шары кружевного перекати-поля, сквозили вётлы. Мы упивались простором, скоростью, легким морозным воздухом.

Однажды мы наткнулись на зайца. Он вырос вдруг из снегового надува[21] и покатил над застругами[22], забирая по дуге, то наставляя, то снова прижимая уши. Я успел отпустить постромки. Распластавшись над снегом, Вальда пустилась за русаком. Постромки, как ленты танцовщицы, свивались кольцами, вихрили снежную пыль. В горле собаки бились задавленные жалобные всхлипы: может, действительно, у нее в роду были гончаки и кровь предков взыграла при встрече с зайцем? Русак быстро «отрос», как говорят охотники, понял, что опасности нет, сбавил ход и начал играть: «встраивать» ногами, подпрыгивать и наклоняться на бегу то в одну, то в другую сторону.

Потеряв русака из виду, Вальда вернулась, наскоро обнюхала его лёжку с чуть подтаявшими следами лапок и метнулась ко мне делиться впечатлениями. Глаза ее горели, на губах обсыхала слюна, она шумно дышала, вывалив язык. «Надо же! – говорил, казалось, ее вид. – Оказывается, есть и такое, нечто лопоухое, куцехвостое, пучеглазое! Смех, да и только! А какого задал стрекача! И так раздражающе пахнет…»

Неразлучные «стребцы», Пека и Лёка, выяснили, куда исчезает их собака, и несколько раз приходили за ней. Увидев их впервые у нашего дома, Вальда встретила хозяев радостно, не чувствуя за собой вины, но получила выволочку. После этого, завидев братьев, она тупилась, сникала и уходила неохотно, что вызывало еще большее их раздражение и более сердитые тумаки.

В очередной раз «стребцы» явились за Вальдой, когда мы с нею, забравшись на сарай, сбрасывали с крыши снег. Давно прошел солнцеворот, дело шло к весне, в ветвях старой груши «пилила зиму» синичка, внизу на пригреве томно постанывали куры, у дровяных козел обтаяли опилки, сад расчертился синими тенями. Распахнувшись, сбив треух на макушку, наслаждаясь лившимся из бездонной сини солнцем, я вырубал лопатой куб толстого снега, сдвигал его на край, и он ухал вниз, выдыхая накопившуюся стужу. Жаль, мало уже оставалось снега на крыше…

Я заметил, как «сконфузилась»,