Река детства - Вадим Борисович Чернышев

Меня не ругали. Мама увещевала, что при нашем нынешнем положении собака ни к чему. Я в душе соглашался с ее доводами, но расставаться с вновь обретенным другом было нелегко. Это отдавало предательством. Я упирался и выторговывал условия – хотя бы покормить бродягу. Тетя Нюра успевала тем временем открыть калитку, и пес с облегчением убирался подобру-поздорову. Повторно привести его почти никогда не удавалось. Но тем, кому перепадала кормежка, этого было достаточно, чтобы наведываться потом время от времени. Они слонялись против дома и заглядывали в окна.

– Вон, гляди-кась, опять твои дружки тебя поджидают, – указывала на окно тетя Нюра кивком головы, и это могло относиться как к мальчишкам, так и к собакам.

Самое представительное сообщество бродячих собак держалось возле нашей совхозной пекарни. Встретившись с друзьями-мальчишками у пустого хлебного ларька, мы шли к пекарне и ждали, когда голубая фанерная будка, запиравшаяся на висячий замок, будет загружена теплыми аппетитными буханками. Потом мы следовали за хлебовозкой в струе великолепного запаха свежевыпеченного хлеба, за нами тянулись до самого магазина собаки. Тем, кто помогал разгружать, хлеб выдавался без очереди. Выстроившись цепочкой, мы с рук на руки передавали в окошечко ларька увесистые приятно-шершавые кирпичи.

У ларька собакам перепадало редко. Они возвращались к пекарне, стоявшей в облаке хлебного духа. Рабочий пекарни Ваня Кадет колол дрова. Это был самый сильный человек, которого мне когда-либо приходилось встречать. Неосторожно распорядившись своей силой, он в сердцах убил когда-то человека, обманувшего его. Происшедшее так потрясло Ваню, что он тронулся умом. К пекарне свозили самые узластые и крученые пни, всё, что не могло пойти в другие печки.

Собаки располагались в стороне и опасливо жались, когда из-под Ваниного колуна отлетали, кувыркаясь, корявые поленья. Собаки любили Ваню, хотя он никогда не обращал на них особого внимания, как и на людей, – он был всецело занят какими-то своими мыслями, клубившимися в его затуманенном мозгу. Богатырская работа распаляла Ваню. Расправившись с пнями, он брал на плечо кувалду и уходил на середину замерзшего озера. Там он колотил своим пудовым «понедельником» по льду и долго слушал склонив голову, как широко и гулко раскатывался по озеру отзвук. Собаки на лед не ходили, они садились на берегу, смотрели, слушали и ждали.

Кормила беспризорных собак тетя Шура, пекарь, мать моего одноклассника Петьки Семерешко, крупная и тяжелая на ногу, распаренная, сырая женщина. Утирая плечом капли пота на кончике носа, она выносила обмывки дёж[23] и пекарский брак – непропеки, «глёки»[24]и сгоревшие в уголь корки, делила это богатство по старым хлебным формам и ждала, пока подъест свое Скалка, самая медлительная старая сука с выпуклыми натужными глазами, давшая жизнь едва ли не половине беспризорной компании. Забыв об этом, более проворные молодые потомки обижали ее, могли отнять хлёбово.

Тетя Шура была общей кормилицей; с Ваней собаки проводили время между кормёжкой и посещением ларька; я был их провожатым во время лыжных вылазок в степь. Без меня собаки за пределы усадьбы не отлучались. В мартовские дни, с их томительным покоем залитых солнцем полей, застывших в ожидании скорых перемен, я уходил к дальним омётам[25]. Завидев меня с лыжами на плече, собаки покидали угретые лёжки и следовали за мной.

Заждавшись такой прогулки, молодые Свояк, Дамка и Курпяк, кудлатый от закатавшихся репьев, вперегонки мчались вперед, игриво покусывая друг друга. Более степенные Кум и Каблук трусили поодаль, беззлобно отмахиваясь от заигрываний младших. Хан, с обрезанными ушами и обрубленным хвостом, утвердившийся во главе собачьего общества благодаря своему дерзкому и склочному характеру, бежал среди стаи, вызывающе-раздраженный, готовый к немедленному наказанию любого, кто преступит границу установившихся отношений. Его не задевали. Молодые, забывчиво выскакивавшие во время игры к Хану, никли и отходили прочь. Последней одышливо плелась по лыжне Скалка, печальная, как бы навсегда погруженная в свои воспоминания о неоднократных расправах над ее новорожденными детьми, которые на ее глазах чинил с помощью помойного ведра хлебовозчик Тимофеич. Неровная дорожка следов собак и лыж тянулась через смуглые насты и сыпучие косицы переметенного снега.

Почувствовав волю, хватанув раздутыми ноздрями легкое дуновение степного ветерка, Мишка, державшийся, по обыкновению, позади, начинал хитрить: делал вид, что его заинтересовал столбик на меже или чьи-то следы, долго что-то вынюхивал, без нужды задирал лапу и всячески старался отстать. Отбившись, он трусил куда-то в сторону и терялся в степи. На обратном пути неизменно догонял нас и бежал в сторонке. Пёс был отрешен, замкнут и находился как бы под впечатлением увиденного, под властью чувств, им владевших. Будь Мишка человеком, можно было бы предположить, что он ищет уединения, чтобы попеть или подекламировать стихи.

Степной зимник приводит к одоньям вывезенных омётов соломы. Я втыкаю лыжи в сугроб ходовой стороной к солнцу и падаю спиной в солому, раскинув крестом руки. В одоньях начинается охота на мышей – то, ради чего собаки идут со мной в поля. Все, кроме Мишки, который находит в степи что-то свое и мышиным промыслом не интересуется.

Земля ощутимо плывет подо мной в своем круговращении, солнце упирается лучами в лицо и просвечивает сомкнутые веки красным. Весна красна… Все исполнено ее ожиданием: земля, открывшая продухи[26] проталин, тронувшиеся в рост почки осин, тополей и берез в лесозащитной полосе, собаки, раздувающие влажные ноздри навстречу степному ветерку…

Стая охвачена азартным мышкованием. Собаки разрывают перебитые в труху одонья, сопят и вынюхивают, раздувая щеки, толстых полёвок. То тут, то там выскакивают и снова ныряют в солому мыши. За ними кидаются, сталкиваясь, собаки. Каждая из них охотится по-своему. Тонкая, стройная Дамка нетерпеливо взлаивает, разрывая жгуты мышиных утоптанных ходов. Скалка в стороне замерла в засаде – ждет, когда перепуганная мышь сама выскочит на нее. Криволапый грудастый Каблук, кем-то прозванный так за сходство с комендантом усадьбы Каблуковым, мышей не ест. Он кладет задушенную полёвку и нехотя, лишь за компанию, продолжает охоту. Догадавшись, что Каблук опять отказывается от своей добычи, ее подбирает Скалка, внимательно следящая за Каблуком. Лохматый клокастый Курпяк зарывается в солому до ушей и дергает там головой, гребет солому теменем, добираясь до мыши.

Охотничий раж овладевает стаей. Разномастные, разноростные собаки разбрасывают лапами шумную скользкую солому, мечутся по одоньям и поругиваются между собой. Мне приходится охлаждать драчунов, грозя лыжной палкой. В дворнягах просыпается древний инстинкт добытчиков. Мышиная колония, безбедно перезимовавшая в теплом омёте, охвачена