Река детства - Вадим Борисович Чернышев

Собака, испытавшая тоску одиночества и мытарства бездомной жизни, никогда не забудет о них. Всегда в душе бывшего бродяги будет скрытно жить опасение потерять хозяина – в отличие от тех инфантов благородных кровей, которые считают всеобщее обожание и уход единственно возможным условием жизни.

Но дело не только в памяти собаки, хранящей черты бывшего бесприютного существования. Став хозяином бродячей собаки, вы будете отмечены особой привязанностью, которая не находила удовлетворения во время ее скитаний. Ведь потребность в человеке – друге, хозяине – постоянная, основная черта характера собаки, отличающая ее от других животных.

У Киплинга есть рассказ «Кошка, которая гуляла сама по себе». Кошки по натуре независимы, и если они даже не выходят за порог и спят в кресле, все равно в душе «гуляют сами по себе».

Бездомных собак не меньше, чем кошек. Но сказать так о собаке писатель никогда не смог бы, потому что это была бы неправда.

Дружба, зародившаяся между бродягой собакой и человеком, затрагивает и в человеческой душе новые, дремавшие до поры чувства. Они крепнут на пути от первого взгляда на бродячую собаку, вызвавшую сострадание, до решения стать ее хозяином и поднимают человека ступенькой выше, откуда ему могут открыться новые, порой неожиданные для него стороны жизни.

Муха

Муха была из тех собак, которых принято называть дворняжками. Она не умела делать красивых стоек по дичи, которыми славятся охотничьи подружейные собаки, и не проходила науки караульной службы. Может быть, в ее роду и были славные имена, но люди не знали их, потому что за родословной дворняжек никто не следит.

Муха была черной масти, невелика ростом и неказиста. У нее было крутобокое, широкогрудое туловище на толстых и кривых лапах с нависшими коленками, лобастая голова, выпуклые темные глаза и большие, стоявшие торчком и чуть в стороны уши. Загнутый баранкой хвост имел желтую изнанку, желтыми были также грудь, «чулки» на ногах, щеки и смешные маленькие бровки, из которых росли редкие, длинные и жесткие волосы.

Муха родилась в шумном морском порту. Ни дома, ни хозяина у нее не было. С детства единственными ее друзьями были старый сторож, по фамилии Сафонов, и его ленивый, трусоватый пёс Уголёк. В людном порту Муху знали почти все, но одни не обращали на нее внимания, а другие относились не всегда одинаково: они то ласкали и давали что-нибудь вкусное, то вдруг кричали и отгоняли ее, чтобы не путалась под ногами.

Весь день в порту шумел и кричал народ, сигналили грузовики и автопогрузчики, ловко укладывавшие всевозможные тюки и ящики, громыхали якорными цепями швартующиеся к причалам большие корабли. Высоко над трюмами кораблей поворачивались неторопливые стрелы кранов, а внизу мимо складов шли с тяжелыми чемоданами пассажиры. Иногда вместе с людьми приплывала, сходила с парохода собака. Ее вели на поводке. Выхоленная, натосковавшаяся на пароходе по земле, собака натягивала поводок, тянулась понюхаться с Мухой, но Муха не обращала на нее внимания и рассеянно, привычно смотрела на поток людей.

К ночи порт затихал, и приходил сторож Сафонов. Это были лучшие часы Мухи. Ревниво оттеснив от сторожа черного Уголька, она садилась подле Сафонова. Привалившись спиной к стене пакгауза, сторож курил и поглаживал заскорузлой ладонью Мухину голову. Мухе это было невыразимо приятно, но она не показывала вида и сидела тихо, мечтательно глядя увлажнившимися глазами на бухту. От воды несло холодком, наплывал туман. Пахло обнажившимися в отлив водорослями. Далеко разносилось по тихим сопкам и глади бухты радио с парохода.

– Эх вы, собаки, собаки! – говорил сторож, когда ему наскучивало сидеть молча. – Хоть и бессловесные вы создания, а все же с вами веселее!

Сафонов гладил собак, затягивался, освещая лицо папиросой, и кашлял. Обрадованный вниманием, Уголёк срывался с места, ластился к сторожу, вставал на его колени, тянулся к лицу.

– Ну-ну, будет тебе, баловник! Ишь ты! – отмахивался, ворчал старик.

Но Уголёк все лез, пока сторож не цыкал на него всерьез.

Муха не одобряла таких ласк Уголька. Пережив еще один день, подстерегавший ее на каждом шагу опасностями, она тоже была рада сторожу, но никогда не посмела бы так нескромно выражать свои чувства. Как бы невзначай она прижималась к его ноге, и ей приятно было чувствовать человечье тепло.

– Вот – поет! – говорил сторож про радио. – Надоть же выдумать такое: в самой Москве поет эта певица, и ей небось и в голову прийти не может, что здесь, на Камчатке, мы ее слушаем!

Сафонов тушил окурок и запахивался в просторный брезентовый плащ.

Тихо пронося в темноте мачтовые огни, пошумливая машиной, в бухту входили суда. Их встречал верткий, обвешанный старыми автопокрышками, портовый катер-буксир, подводил к причалам и помогал швартоваться.

– Вишь, сухогруз подошел… – замечал Сафонов. – А вон, видать, рыбак пошел по рыбу… Тяжелая у него работа, ни днем, ни ночью нет отдыха, когда рыба идет… Мы хоть тоже не спим, да на берегу. Только наша профессия, видать, отмирающая – не будет, должно, скоро сторожей: от кого сторожить-то? И отношение сейчас к сторожу такое, словно это и не работник… А ведь, бывало, сторож был первеющей при добре фигурой!

И Сафонов вспоминал далекое время, когда он жил на Тамбовщине и караулил сады. Звездными августовскими ночами падали, глухо стукались о землю яблоки, и в саду, в не остывшем еще от дневного солнца шалаше стоял яблочный дух. В сопровождении широкоспинных, медлительных, злобных псов он обходил белевшие стволами деревья, прислушивался к звукам дальней гармоники, к частушкам девчат, а над головой у него чертили светлым, сгорая на лету, сорвавшиеся с теплого небосвода звезды.

– А собаки были – разве такие, как вы, тявки? – вспоминал Сафонов. – Львы были, а не собаки.

Сторож трепал меж ушами Муху, и Уголёк снова лез, ревнуя старика, юлил и искал ласку.

За полночь сторож задрёмывал. Засыпали и собаки, свернувшись тугими калачами. Муха зябко вздрагивала и видела во сне то, чего не имела наяву, – собственную миску с теплой похлёбкой и своего хозяина, похожего на Сафонова.

Но изменения, которые вскоре наступили в Мухиной жизни, не могли привидеться ей и во сне.

Через несколько дней к причалу подошел и пришвартовался большой плавучий кран. Мотористы с крана пришли на склад получать оборудование. Они ходили между широкими стеллажами за кладовщицей Зиной и неожиданно увидели Муху. Узнав от Зины, что Муха – ничья, мотористы решили