Река детства - Вадим Борисович Чернышев

просторно и чисто. На недавно политом бетоне высыхали лужицы воды. Николай Николаевич оставил Муху в машине и присоединился к ожидающим. Они в нетерпении прогуливались подле здания вокзала, рассматривали небольшие, тихо стоявшие с чехлами на моторах самолеты местного сообщения.

Наконец металлический голос девушки-диктора объявил о посадке самолета. Над Мухой с оглушительным ревом пронеслась серебристая машина, промчалась по бетонной дорожке и подрулила к вокзалу. Муха из кабины «Москвича» видела, как Николай Николаевич подбежал к самолету, несмотря на запрещения контролера, подхватил с высокого трапа, обнял жену и расцеловал детей: тоненькую высокую девочку лет десяти и коренастого темноволосого мальчика-дошкольника.

На обратном пути жена Николая Николаевича сидела с ним рядом, а Муха с детьми сзади. Николай Николаевич ехал не быстро и рассказывал о камчатской земле, о высоких, заросших лесом сопках и белых пирамидах вулканов, с которых еще не сошел снег. Его перебивали возбужденные голоса детей – «Москвич» звенел радостными возгласами и был наполнен счастьем встречи. Коляка вскакивал, смотрел в окно, обнимал за шею отца и угощал его и Муху московскими сладостями. Мухе передалось это радостное, веселое возбуждение детей. Она топталась на заднем сиденье, ела из перепачканных шоколадом рук печенье и была необыкновенно, небывало счастлива.

В городе машина остановилась у подъезда недавно выстроенного дома. Нежилые новые комнаты пахли краской и цементом. Муха ходила по комнатам и обнюхивала свежевыкрашенные плинтусы, а Коляка бегал и вскрикивал, забавляясь звонким дробным эхом.

– Вот тебе собака, – сказал ему Николай Николаевич. – Ухаживай, корми и заботься о ней. Она жила в порту, ночуя где придется, жила у нас на плавкране и заслужила себе в свои годы спокойное житье. Видишь, какая она маленькая – ты не должен давать ее в обиду.

И Муха осталась жить в семье кранмейстера. Елена Викторовна – так звали жену Николая Николаевича – и Верочка не обижали Муху, но и не обращали на нее почти никакого внимания. Все время она проводила с Колякой, терпеливо снося его неугомонные ласки и выдумки. Из любви к Николаю Николаевичу, снисходя к маленькому Коляке, она не протестовала, когда мальчик запрягал ее в игрушечные автомобили, и сопровождала его во время катания на велосипеде. Вечерами, когда ее новый хозяин ложился спать, она сидела на кухне и смотрела грустно через открытую дверь в освещенную комнату на Верочку и Елену Викторовну. Муху обижало, что ей запрещалось входить туда, и она вспоминала кран, где пользовалась полной свободой. Здесь ей жилось спокойнее, чем на кране, у нее было отдельное место в углу и сытная еда, она была больше предоставлена себе, но Мухе как раз не хватало внимания людей, грубоватых ласк матросов. Сидя на кухне, она скучала о кране, о Николае Николаевиче, которого теперь видела гораздо реже, о Гошке…

В домашней обстановке Муха прожила недолго.

Как-то раз, когда Коляка лег спать и в доме затихло, собака услышала в прихожей шорох. Она поднялась, подошла как можно тише к порогу, осторожно переступая кривыми узловатыми лапами, и прислушалась, повернув голову набок, – где шуршит? В стоявшей на полу сумке, с которой ходили за хлебом, шелестела бумага. Муха прислушалась, сунула в сумку голову – и оттуда выскочила, кинулась к щели у плинтуса крыса. Загремев обувью, Муха опередила ее. Тогда крыса метнулась к батарее отопления, прыгнула на нее, оборвалась на металле, еще раз прыгнула, и тут ее настигла Муха. Покусанная крысой, но очень довольная Муха взяла добычу в зубы и понесла показать трофей Елене Викторовне. Она положила крысу на ковер и посмотрела на хозяйку. Наконец-то она может услужить новым хозяевам! Она помахивала хвостом, в глазах отражался свет лампы, они радостно лучились. Но когда Елена Викторовна рассмотрела Мухин трофей, она вскрикнула, вскочила со стула, отпрянула и начала кричать на Муху:

– Пошла! Пошла вон! Дрянь такая, тащишь всякую мерзость в комнату!

Она схватила веник, вышвырнула крысу в коридор и веником же шлепнула собаку. Это было не больно, но очень обидно. Муха сидела на лестничной площадке и недоумевала, за что хозяйка выгнала ее, почему ей не понравилась пойманная крыса, ведь раньше за это Муху всегда хвалили.

Где-то приглушенно слышалась музыка. Этажом ниже стукнула дверь – кто-то спустился по лестнице и вышел ни улицу. Мухе показалось, что за дверью зашаркали шаги. Она подошла и прислушалась: нет, дома было тихо. Тогда Муха, переваливаясь длинным туловищем на ступеньках лестницы, направилась на крыльцо.

С улицы доносился шум автомобилей, говор и смех людей. Даже поздним вечером работал, жил неугомонной жизнью порт: оттуда слышался лязг цепей и грохот лебедок, голосок трудившегося портового буксира. Мухе вспомнился кран, веселые и шумноватые матросы, Николай Николаевич и добрая Анна Александровна, всегда готовая угостить чем-нибудь вкусным, вспомнила Гошку. Мухину грудь сдавило тоской. Она спустилась с крыльца и завернула за угол. Со склона сопки далеко виднелась бухта, разноцветные огни судов. Набежавший ветерок дохнул солоноватым холодком. Собака стояла, щурилась и раздувала ноздри, принюхиваясь к струйкам воздуха. Потом она снова вернулась на крыльцо. Через открытую дверь подъезда видна была тускло освещенная лестница, вытекал запах убежавшего в чьей-то квартире пригоревшего молока. Муха постояла, тоскуя и поскуливая. На лестнице было тихо.

И тогда она решилась. Муха побежала вниз, на улицу, и, остерегаясь машин, направилась в порт. Меж темными пакгаузами она отыскала место, где обычно сидел сторож, но ни его, ни Уголька там не было. Не было в порту и крана. Муха постояла на пустом причале, под которым плескалась черная вода, и напрямую – через кучи угля и щебня, через песок и раскатившиеся бревна – побежала в мастерские.

Она добралась до них, когда начал брезжить рассвет. Смутно темневшую громадину стрелы, горящую на ее верхушке лампочку собака увидела и узнала издалека. Муха взбежала по знакомому трапу на палубу и радостно обнюхала знакомые предметы.

– Муха?! Ты откуда это взялась? – удивился вахтенный матрос. – Ах ты, псина, не забыла своих! – Он приласкал собаку и открыл ей дверь в теплый, мягко освещенный ночным дежурным светом коридор.

– Ну, иди, иди, дружок-то твой, Гошка, стосковался, поди…

До сих пор Муха живет на плавучем кране. Развлекая в часы досуга матросов, она скрашивает их нелегкую службу на далекой Камчатке.

Летними тихими вечерами далеко разносится над уснувшей водой бухты ее звонкий беззлобный лай.

Угадай

У ворот рынка, где пенсионеры торгуют разложенной на мешках скобянкой, инструментом и дверными ручками в виде мордатых львов, я увидел мужичка с гончим псом. Мужичок от скуки балагурил