Река детства - Вадим Борисович Чернышев

выступивших капелек крови на губе: он был выше этого. Коту оставался только верхний, не очень удобный уровень обитания: крыши, заборы, деревья… И кот завыл. Он оплакивал прежнее беззаботное житье, утерянную возможность бахвалиться перед кошками, безнаказанный разбой среди садовых птичек… Всему этому пришел конец. Отношения с гончим были выяснены. Отныне коту нужно было держать ухо востро.

Я выбрал место для конуры между сараем и угольной ямой. Угадай с интересом наблюдал, как я приколачивал доски, крыл будку толем и таскал сено. Отличная получилась конура! Мы залезли в нее вместе. Мне конура понравилась, Угадаю – нет. Он остался верен тому месту, которое облюбовал в первый день, – подполью веранды, где хранился садовый инвентарь и горой валялись пустые бутылки, банки и аптечные пузырьки. Гремя стеклом, он забирался на эту гору и располагался на бутылках. Как все собаки, он видел сны. Угадай всхлипывал, подергивал лапами, и посуда позвякивала под ним. Вот поди-ка, угоди такому чудаку!

Весной у нас появились четыре десятка одинаковых, как только что отчеканенные пятачки, инкубаторских цыплят. Первые дни они сидели под громадным решетом, поклевывали мелко накрошенный желток, оглушительно ковали, как тысяча кузнечиков, собранных вместе, и били снизу в мух, садившихся на сетку. Потом их выпустили в палисадник.

Каждый год это событие вызывало жгучий интерес кота Чувырлы, стоивший цыплятам нескольких жизней. Я надевал дворовые кожаные рукавицы и драл кота ремнем. Чувырла орал от боли и унижения, с отвращением отворачивался от подсунутого к носу цыпленка, но, когда встречался с ним где-нибудь в лопухах, не мог устоять от соблазна.

Теперь он завороженно смотрел на катавшихся в палисаднике цыплят с крыши веранды.

– Пу-усик! – сердобольно взывала к коту Изольда Тимофеевна. – Никакого житья тебе не стало из-за этого Угадая-негодяя. Иди, я тебя бельдюжинкой угощу.

Чувырла в палисадник не спускался. Там слонялся, томясь от безделья, гончий. Растепленный подкупающе ласковым голосом Изольды Тимофеевны, Чувырла раскрывал рот, сипел чуть слышно и строил глазки, пуская в ход весь набор фальшивых средств опытного рецидивиста.

В тоске по безвестным родителям инкубаторские братики и сестрички бежали гурьбой за Угадаем. Это окончательно рушило надежды кота заполучить цыпленка. Он уходил на другую сторону крыши и смотрел на участок за забором, где качался в гамаке сосед.

Гончий врастяжку валялся на припеке, и цыплята бегали по нему, грелись на солнышке и пробовали клювиками «пуговички» на животе Угадая.

– Надо сделать фотоснимок и послать в редакцию журнала «Наука и жизнь», – говорила Изольда Тимофеевна, но тут же вздыхала: – Хотя наука далеко не всегда может дать объяснение вещам, с которыми мы сталкиваемся в жизни…

Пёс поднимал голову, заспанно косился на топтавшихся по нему цыплят и опять ронял ее в траву. Он не возражал быть цыплячьим папой.

Обладавший поначалу неистощимым аппетитом Угадай в конце концов приелся, у него в плошке стала оставаться каша. Но опыт бездомной жизни говорил ему, что еда может оказаться далеко не всегда, когда хочется есть, и лучше иметь запас. Недоеденные куски и кости он прятал: воровато уносил их и где-то зарывал. Угадай возвращался от тайника, всем своим видом показывая, что ничего такого, что могло бы вызвать посторонний интерес, он не делал – просто отлучился погулять. Его нос, загребавший захоронку, был в земле, и подчеркнутая беззаботность при такой улике казалась особенно смешной. Я направлялся к его тайнику. Пёс равнодушно наблюдал, пока не догадывался, что мне все известно. Он срывался, чтобы опередить меня. Отталкивая мою ногу, выхватывал кость и искал место понадежнее.

Своими запасами на черный день Угодай не пользовался: в этом не было нужды. Но места своих кладовых он отлично помнил. Однажды курица начала разгребать там, где был тайник. И добродушный Угадай, под опекой которого мужала инкубаторская поросль, вдруг кинулся на ничего не подозревавшую несушку. Пух взвился столбом, как из лопнувшей подушки. Сердце во мне замерло: убийство чужой курицы очень осложнило бы дальнейшее житье Угадая, которому Изольда Тимофеевна не могла простить позор Чувырлы. Но курица с криком пустилась к себе во двор, и я с облегчением подумал, как много у кур лишнего пуха, без которого они могли бы безбедно обойтись.

Через полчаса к нам в калитку вошла соседка. Она держала знакомую курицу. Узнав злополучное место, курица забеспокоилась и затрясла свалившимся гребнем.

– Это что же ты наделал, как тебя – Негодяй, что ли? – Соседка дружила с Изольдой Тимофеевной, и я понял, что они уже обсуждали моего гончего. – Ты видишь, что натворил? – показала соседка Угадаю куриную ногу. Она была бесстыдно голой, но совершенно невредимой: Угадай сработал чисто. – Мне теперь только в суп ее… Либо штаны на нее шить – надо же, какой трептиз ей задал!

Я несколько раз смиренно извинился. Ткнул Угадая носом в голую куриную ногу, вытянул его прутиком и отправил под веранду. Ощипанную ногу на всякий случай помазали зеленкой. Мелькая изумрудной ногой, курица помчалась к себе на участок.

Но, как водится, одна неприятность потянула за собой другую. Она пришла на следующий день.

Изольда Тимофеевна любила розы. Я тоже любил, когда они цвели в нашем общем палисаднике, и помогал ей, когда нужно было перекопать грунт или вырыть ямку под новый черенок.

Лето выдалось жаркое. Розам это нравилось, они буйно цвели. А Угадай изнывал от жары. Вывалив язык, он бродил в поисках местечка попрохладнее. Такое место обнаружилось под породистой розой с названием «Глория Дей». Сырая, недавно политая земля источала желанный холодок. Угадай немножко разгреб клумбу и завалился на розу. Лежать на терниях ему было, наверное, не менее приятно, чем на бутылках. Сломанная роза «Глория Дей» печально роняла на гончего кремовые нежные лепестки. Подросшие цыплята что-то склевывали рядом в развороченной собачьими когтями клумбе.

Я услышал крик Изольды Тимофеевны и сразу понял, что такое может относиться только к гончему. Охваченная гневом и жаждой мщения, она гонялась за Угадаем и затаптывала оставшиеся цветы. Нетрудно было догадаться, что все эти потери будут списаны на собаку. Цыплята бестолково метались по палисаднику.

Наконец Угадай нырнул под спасительную веранду. Тогда разъяренная соседка прибежала ко мне.

– Посадите его на цепь! Вы знаете, какую он сломал розу? «Глорию Деу»!

Слово «дей» она выговаривала протяжно и нараспев: «деу» – так ей казалось заграничнее и красивее.

– Изольда Тимофеевна, нельзя гончую собаку на цепь, – возможно мягче уговаривал я ее, сознавая, насколько неосновательны для нее мои доводы. – У гончей собаки разбредется, ослабнет без движения лапа… Я поправлю, подвяжу розу… Приму меры… Поговорю с Угадаем… Извините…

Что было делать с