Река детства - Вадим Борисович Чернышев

уцелевших листьев, ничего не было. Но метрах в трех от комля темнело дупло. Угадай топтался рядом с лайкой, поглядывал то на Роя, то на дупло. Он, кажется, начинал что-то понимать. Мы с Пашей сошлись, не доходя до осины.

– Тсс! – приложил он к губам палец. – Видишь? – указал он глазами на дупло. – Там, наверное… Только… что делать-то будем, как взять?..

Лаял Рой. Крутился рядом, недоумевал Угадай. Попискивала на ближнем дубке, суетилась синичка, молча слушал лай собаки осенний тихий лес. Время шло…

– Давай я подойду, пошебуршу по стволу, а ты зайди оттуда, – прошептал Паша. – Приготовь ружье: может, выглянет…

Я встал сбоку, а Паша неслышно подошел и палочкой поскреб по стволу, поднимаясь все выше, словно взлезая на дерево.

Из дупла выглянула темная мордочка с округлыми ушками, уставилась на собак. Я сделал легкий выстрел – и зверек обвис на краю дупла.

– Чисто! – в голос засмеялся Паша. – Лишь бы назад не свалилась! У вас ведь тут вырубать нельзя? Лесничество?

Обухом топора он постучал по стволу. От ударов, от сотрясений ствола скользкое тельце куницы стало подаваться наружу и вывалилось под ноги собакам.

– Вот что значит – нас не учуяла! Собаки – это ничего, а если почувствует человека – нипочем не выглянет! – оживленно пояснял опытный Паша. – Когда непуганые, они вот так часто выглядывают: любопытные! Вот так-то, Угадай! Понял? Давай нам теперь русака!

Понял или не понял Угадай, но он все это видел, внимательно обнюхал куницу и улыбнулся нам желтыми глазами. Он был доволен. Здесь, в лесу, – это совсем не то что томиться в палисаднике.

С русаком в этот раз нам не повезло. Видно, действительно их в нынешнем году было мало.

Мы уже повернули к дому, когда весь день молчавший Угадай подал голос. Он бамкал раздраженно и басовито, совсем не так, как по русаку. Гон медленно приближался. В таких случаях всегда завидуешь гончим: им уже все известно, а ты ничего не знаешь, какого гонят зверя, где подняли его, далеко ли идет перед собаками…

Гон вошел в посадку. Там был Паша. Сейчас должен быть выстрел…

Но нет, выстрела не было. На песчаный бугор, затянутый охристой высохшей травкой, вышел огромный черный кабан-секач с крутым загривком, налитым тяжелой силой. К его чугунной передней части был как бы приставлен чужой слабоватый зад с несерьезным, сердито крутившимся поросячьим хвостиком. Слово «кабан» не очень подходило к этому чудовищу. Это был истинный вепрь, несокрушимый, как танк. Он шел шагом метрах в ста от меня, унося вверх по бугру свой горб, а за ним с такой же скоростью, не отставая и не приближаясь, следовал Угадай. Он смотрел на крутившийся перед ним хвостик и размеренно побрёхивал. В сравнении с двигавшейся перед ним громадиной он выглядел жалким. Кабан, казалось, не обращал на пса никакого внимания. От него исходило сознание своей мощи, в нем виделись гнилые дебри коряжистых пересыхающих болот, шорох тростника, кромешные ночи… В Угадае – простодушное безрассудство молодости, двухнедельная натаска по русакам, дружба с леггорновскими цыплятами, боязнь рассерженной Изольды Тимофеевны. И еще – страсть охотничьей собаки, приковавшая ее к такой необычной и небезопасной дичи.

Вепрь, конечно, был раздражен неотвязным лаем гончего и, вернее всего, ждал случая, чтобы где-нибудь в чащобнике выместить гнев на неопытной собаке. Процессия поднималась наискосок по бугру. Сейчас она перевалит его, спустится в болото… Чем кончится этот страшный гон?

Я выстрелил в воздух. Все вмиг изменилось. Секач, крутнувшись, вырвал копытами песчаный дерн и исчез за бугром. Откуда-то примчался на выстрел Рой. Потеряв из виду кабана, вскоре вернулся Угадай. А из посадки вышел Паша. Он был взволнован и бледен.

– Стою в посадке, жду зайца… Вдруг по соседнему рядку – вот, рукой подать! – движется этот Черт Иваныч. Броненосец! А за ним Угадай, как моська… Что делать? В стволах заячья дробь! Хорошо, не заметил… Вот ведь как, в двух шагах, по соседнему ряду!..

Паша вскоре уехал. Мы с Угадаем охотились одни. Он возвращался домой усталым, отрешенным, полным впечатлений охотничьего дня. Познавший дело, он стал держаться с тем достоинством, которое отличает мастерового от лодыря и пустоболта.

Изольда Тимофеевна удивленно останавливалась над ним, сморенным усталостью на крыльце, когда он взлаивал и дрыгал лапами, возвращаясь во сне в тот мир, который только что оставил. Он был рядом, этот мир, но оставался недоступным для Изольды Тимофеевны, как для большинства других людей. Ведь рассказать о том, что такое охота, так же трудно, как рассказать о музыке человеку, лишенному слуха.

Урок работы по кунице, полученный от Роя, сказался на следующий год. Я опять взял отпуск, чтобы провести его в гулком осеннем бору, в пустых полях, пахнущих сырой стернёй, сытным теплом омётов, свежепаханной зябью. Теперь у меня был гончий второго «поля» – Поля Приобретения Мастерства.

…Он давно взял чей-то след в жестких корявых талах, обступивших кочкастую лощину с осокой и тростником. След оказался изрядно запутанным. Угадай топтался в чащобнике, потрескивал сухими соломинами тростника, возвращался по нескольку раз на одно и то же место, подлаивал ворчливо, словно бы рассуждая вслух: куда то и дело исчезают следы? Заяц? Едва ли он так долго будет водить по кустам. Гончий опять знал больше меня.

Снега не было, подсобить выжлецу я не мог. Я стоял на краю лощинки, слушал лес и ждал, когда Угадай либо разберется в сложной задаче, либо откажется от нее сам. В молчании бора, в его замкнутой неподвижности было согласие с той тайной, над раскрытием которой трудился гончий. Ходи, ходи, Угадай, не спеши, будет разгадка! Я не заметил, как он перестал лазать в тальниках, выбрался из лощины и повел в крупные сосны. Оттуда он подал голос. Но гона не было. Лай исходил из одного места.

Он сидел под сосной, задрав морду, как лайка. Только лайка обычно облаивает дерево, где таится дичь, а этот сидел спиной к стволу и бамкал в небо. Странное ты нашел решение, Угадай!

На старой раскидистой сосне никого не было. Не было и дупла, из которого мог бы исходить чей-то запах. Я несколько раз обошел сосну, тщательно осмотрев все ее суки и развилины. Пусто.

Но Угадай за мной не пошел. Вернулся к сосне, занял прежнюю позицию и опять стал побрёхивать в небо. Бамкнет – посмотрит на меня. Побамкает еще, задрав морду, – снова посмотрит. Что ты хочешь сказать, Угадай?

Я присел рядом, проследил глазами направление его взгляда и