Река детства - Вадим Борисович Чернышев

Знает ли он лес, есть ли у него какие-то охотничьи навыки? Мне не терпелось испытать Пыжа. Но у него все еще болело плечо, и мы с лыжами уходили в лес одни.

Первый общий выезд за город состоялся весной. Поздним майским вечером мы пришли от электрички на знакомую речку, где не раз слушали весну и ловили на ушицу рыбью мелочь. С палаткой решили в темноте не возиться, а просто укрыться ею. Пыж уселся в ногах. До утра он не сомкнул глаз. Весенняя ночь была полна звуков. Всхлопнувшая крылом птаха, чмоканье раскисшего луга, цыканье припозднившегося вальдшнепа, плеск осыпавшейся землицы с подмытого берега, голоса северных уток, протянувших в поднебесье, шорохи, журчание воды, вздохи деревьев – все это очень занимало его. Я просыпался и видел его неподвижную фигуру с настороженно сдвинутыми ушами, его вздрагивающие ноздри. Он не дергался, не менял позы – он внимал, принюхивался, прислушивался. Он был потрясен происходившим вокруг. Эту весеннюю ночь я как бы услышал его ушами и впервые ощутил ее так, как следовало бы чувствовать каждый год. Нет, все-таки Пыж не знал леса…

Я часто ездил с ним за город, и он, случалось, облаивал белок, но эти полудачные попрошайки, не боявшиеся собак, шли не в счет: на них лаяли и шавки. Все должно было открыться в Карелии, куда мы ездили уже не раз. В прошлом году я охотился там с Пальмой – местной собакой, смахивающей скорее на гиену, чем на лайку из-за резанных зачем-то ушей и темной курносой морды. Пальма была с «духом», азартна и своенравна, и чтобы полаять, порой просто выбирала дерево покрупнее.

После двух-трех небольших конфликтов, неизбежных при знакомстве и «притирке», Пыж быстро понял, что от него требовалось. Он был сообразителен и послушен, но все это касалось пока только городского быта: перехода улиц и прогулок на пустыре, поездок в электричках. А как на охоте? Его вежливость и послушание обнадеживали меня, но и настораживали: работа не по страсти, а в угоду – разве это охота? Я готовил себя к худшему и мог бы многое простить ему, рассчитывая иметь хотя бы верного спутника, – кто знает, каковы его задатки, что унаследовал он от неведомых предков? Слишком невероятным было бы ждать от Случая дальнейших подарков…

Пыж взялся за работу как за нечто само собой разумеющееся, будто припоминая известное, заложенное в крови, но давно забытое. Общества Пальмы я теперь избегал. Но именно с ней был связан эпизод, закрепивший в Пыже страсть охотника по боровой птице.

Пальма догнала нас в лесу. В густом малиннике собаки подняли косача и проследили, как он взвершился на ольшину.

Я подошел, высмотрел косача, наблюдавшего собак в чапыжнике под ольшиной и выстрелил. Я не учил Пыжа приносить дичь, и он этого никогда раньше не делал. Тетерев упал комом, нужно было лезть в крапиву за добычей. Но из зарослей с треском вывалились уже обе собаки. Ревниво отворачиваясь от Пальмы, не давая ей обнюхать птицу, Пыж нес косача. Нарядная, освещенная солнцем черно-пегая лайка с чернобелым красавцем петухом в зубах – зрелище красивое! Оттирая Пальму, Пыж отдал мне косача в руки.

Богатые угодья, обилие дичи, удачный выстрел, обладание трофеем – все это охотничье счастье. И все же самая большая радость для охотника – видеть, кате натаскиваемая им собака берется за дело, как ее природная страсть обретает мастерство.

Пыж еще не всегда мог уследить переместившуюся птицу или белку, которые тоже попадались в лесу, у него еще случались пустые полайки, но умение его росло от охоты к охоте, и так интересно было отмечать новые свидетельства его сообразительности и опыта.

У Пыжа стало правилом заходить при моем приближении с противоположной стороны дерева, и если мне приходилось кружить, высматривая птицу, кружил и он, неизменно оказываясь по другую сторону ствола. Он перестал царапать кору лапами, несколько раз согнав таким образом птиц. Он еще, случалось, терял голову и горячился, когда оказывался в середине выводка и вокруг с треском начинали взрываться тетерева. Стараясь помочь, я успокаивал его, силился понять то, что происходило в недоступной для меня области запахов, и уж, во всяком случае, просто не мешать ему, предоставляя время разобраться во всем самому.

И Пыж научился держать не только глухарей и тетеревов, но и рябчиков. Отпало искушение «самотопных случайных» выстрелов: теперь я стрелял только тогда, когда выстрел завершал четкую «типичную» работу собаки, и только петухов. Я уверился в своей лайке и стал чувствовать себя на охоте хозяином положения, а именно оно, это чувство, делает охоту щадящей и красивой, доставляющей истинное, ни с чем не сравнимое удовольствие.

И началась «медовая» пора наших охот в Заонежье, тогда еще богатом дичью, ягодами и грибами, с его древними тропками и покоем темных озер, со скитской тишиной сосен на мшистых сельгах, с ленивым наплеском солнечной онежской воды… Я вкусил прелесть неторопливого уединенного лесования, молчание которого время от времени нарушалось лаем и скупыми, редкими выстрелами, широко окатывающими гулкие урочища и седые от лишайников скалы, и дни потекли, как один нескончаемый праздник.

Само присутствие хлопотливой остроухой собаки с задорно закинутой баранкой хвоста, мелькавшей впереди в зеленом сумраке елей, пробитых дымящимися столбами солнца, радовало душу и вселяло надежду, ожидание счастья. Жизнь стала полной, как пульсирующая жила, украсилась трогательной и благодарной любовью собаки, получившей возможность заняться настоящим делом. С утра до ночи пропадали мы в безлюдных лесах, паслись на ягодниках, с одного камня пили озерную чистую воду, из которой на меня смотрело загорелое и обросшее, разморенное ходьбой лицо с блаженной улыбкой счастливого бродяги… Неужели это я, анемичный горожанин, выбравшийся из каменного чехла квартиры?

Мы отдыхали где-нибудь на берегу озера или торфянистой ламбушки[33]. Из ничего, сами собой рождались пышные, как в июле, белые облака, слепила, искрясь, вода, поднимался ветерок-по-луденник, обещая назавтра такой же погожий счастливый день.

Ночевали мы чаще всего в брошенных лесных деревеньках. Окончен ужин, приготовлен ночлег, но спать еще рано. Настает пора долгого чаепития, неторопливых мыслей, созерцания огня и тишины. В теплом дыхании костра бесшумно машет черной лапой ель, дрожат и слезятся звезды. Днем, на охоте, я отчасти становился собакой, пытался понять все намерения, все действия Пыжа, ощутить его затруднения и помочь ему. Теперь Пыж в чем-то становится человеком: сидит спокойно у костра, слушает мерный наплеск озера, поглядывает в провал между черными елями на звезды, думает, глядя в