Река детства - Вадим Борисович Чернышев

Вдруг Пыж вернулся от дверей, молча положил ему голову на колени, глядя в лицо, и Мэтр, отнюдь не отличавшийся слабостью характера и сентиментальностью, мужественно перенесший на долгом веку многие жизненные и литературные потрясения, неожиданно прослезился, с чувством прижал голову собаки…

Совершенно противоположного характера эпизод произошел на перроне в Воронеже, где у нас была пересадка. Я отправился компостировать билеты, а Алла с Пыжом остались у брезентовой кучи нашего экспедиционного барахла. Под вечер на вокзале началось массовое движение бутылконосов. По неясной для меня причине, а может, по случайному стечению обстоятельств у всех мужчин, проходивших перроном, в руках были самые разные бутылки – из-под ситро, кефира, водки…

Необычный багаж и женщина с собакой привлекли внимание одного из носителей бутылок. Он остановился и, глумясь, стал кривляться и приставать к Алле. Я издали увидел это, бежал с билетами и досадовал: «Пыж, хоть бы ты турнул его… Интеллигент несчастный!..»

И Пыж, который считал невозможным «поднять руку» на человека, который смущенно «извинялся», если ему в тесноте электрички придавливали хвост, – Пыж вдруг злобно ощетинился, кинулся к наглецу, и тот, отпрянув и разом отрезвев, трусливо ретировался, бормоча ругательства. Мне вмешиваться уже не пришлось.

А Пыж все еще морщился, гневно покашливал вслед алкашу, и надо было видеть, сколько в его гримасе было гадливого презрения к человеческому подонку!

Пыж прожил у нас около тринадцати лет. Сколько же ему было всего? Специалисты, глядя на его зубы, уверенно заявляли, что ему, когда он появился у нас, отроду было не более полутора-двух лет. Но безупречная белизна зубов сохранилась у него до старости, он все так же в пыль дробил сырые мослы, по зубам ему всегда можно было дать меньше, чем на самом деле.

В его безотцовском паспорте, который мы выправили на первой же выставке охотничьих собак, по экстерьеру стояло «очень хорошо» – высшее, что может получить пес без родословной. У него не было дефектов породы, исключая «некоторую нежелательную женственность общего вида», но уж это, пожалуй, из области вкуса. Судьба, отняв у него право участвовать – без родословной – в племенном воспроизводстве, оставив возможность лишь «бульварных» связей, в дальнейшем к нему благоволила: в него не стреляли, как в лайку моего знакомого, не украли на охоте, как это произошло с гончей моего другого приятеля, не удавили ради шапки… Сколько же человеческих выродков, омерзительной сволочи шевелится возле чистого дела охоты, влезает и пачкает ее!

К старости у Пыжа стали побаливать суставы и «очугунел», отяжелел крестец. Он все более осторожно укладывался спать и поднимался «по частям», как старик с разбитой поясницей, медленно, с кряхтеньем и вздохами, стараясь избежать острой боли, «размазать» ее по времени. Забыв об этом, прыгнув где-нибудь через канаву, он без видимой, казалось бы, причины вдруг вскрикивал – это давал знать о себе остеохондроз.

Первой, быть может, отметила приближение старости собаки дачная белка. Они с Пыжом были давно знакомы, у них установились отношения своеобразной игры в «охоту». Заслышав приближение к участку белки, перескакивавшей с дерева на дерево, Пыж встречал ее лаем. Белка приходила на нашу сосну с прибитым на стволе скворечником, прыгала по ветвям, возмущенно дергала взъерошенным хвостом и громко цокала, понося лайку. Выполнив этот ритуал, белка спускалась в скворечник и спала там, выставив в леток мордочку, а Пыж занимал исходное место внизу, у порога.

Первое знакомство с белкой чуть не обернулось для Пыжа трагедией. Увидев ее ранним утром на сосне, Пыж вспрыгнул на перила балкона мансарды. Я спал на полу, проснулся и увидел над собой качавшегося на доске шириной в ладонь, вперившего взгляд на сосну, скулившего от возбуждения пса, и сердце у меня похолодело: внизу торчали колья георгинов, да и вообще падение с высоты второго этажа ничего хорошего не сулило. Я сдернул Пыжа назад, и все обошлось, слава богу…

Теперь белка пришла на сосну, а Пыж не услышал ее. Белка повертелась, поцокала на собаку – она не проснулась. И белка удалилась в скворечник.

Случайные любознательные собеседники на улице задают почему-то всегда один и тот же вопрос: сколько лет вашей собаке?

Пыж был в форме, не седел – на его белой маске седина была бы и не видна, – и люди удивлялись, узнав о его возрасте. Но мы-то замечали, как быстро сдает наш пес. У него изменился аллюр: он теперь почти не бегал рысью, сразу переходя на кургузый «обрубленный» галопчик, как бы подтягивая одновременно обе задние ноги. Он больше и не так чутко спал, уставал в лесу, долго линял. Как пенсионер, Пыж получил право спать на диване. Порой он даже не слышал, как мы возвращались домой, открывали дверь. Ему все тяжелее давались поездки в электричке и на поезде, его надо было подсаживать в вагон на остановках где-нибудь на полустанке, когда я выпускал его погулять, и он волновался, шумно дышал, в глазах у него появлялось беспокойство, боязнь опоздать, не справиться… Всё как у людей.

В это время у нас появилась машина, и транспортные осложнения отпали. Снова стали доступны поездки на дачу и в лес. Как большинство собак, Пыж обожал автомобиль. Все равно куда, лишь бы ехать. Он лежал на заднем сиденье, подремывал, умиротворенно «помаргивал» бровками: мы все были вместе, мы ехали, и он был спокоен. Так после некоторого перерыва мы снова оказались в Карелии.

– Глянь-ка ты, жив еще! – изумился мой давний приятель Миша, лесник и охотник, когда из машины появился Пыж.

Да и в городе, и в местах наших охот все меньше оставалось сверстников Пыжа, с которыми он охотился, встречался на прогулках…

Иногда я брал его на охоту, добираясь туда на машине, но охотничий круг наш исчислялся теперь сотнями метров, приходилось часто отдыхать, а где потруднее – нести его на руках. У него все еще было хорошее чутье, но сильно изменился голос, стал глухим и хриплым. Все-таки он чаще оставался домовничать, ждал нас и радовался, жадно обнюхивал битую дичь.

В канун одного из наших семейных праздников, отмечавшихся, по обыкновению, с друзьями, Пыжу стало плохо. У него и раньше случались приступы, он жаловался на живот, но так тяжело не было никогда. Он лежал на боку, откинув голову, полубессознательно и послушно глотал таблетки. Впервые он напачкал чем-то черным, как запекшаяся кровь. Это указывало на болезнь печени. Пыж безжизненно обвисал на руках, когда я укладывал