Река детства - Вадим Борисович Чернышев

Попытаться обзвонить друзей, дать «отбой»? Или, пересилив себя, дать возможность идти всему своим чередом, дать попрощаться с Пыжом тем, кто любил его?

Мы повезли его в лечебницу.

– Да, печень, – подтвердил врач. – И сердце слабенькое. Оставляйте, все равно он не жилец. С месяц, может, протянет…

Ну нет! Разве за этим мы приехали?

Пыж прожил после этого больше двух лет. Всяко бывало в это время: полоса некоторого улучшения сменялась обострением и слабостью, и снова мы вводили камфару, чтобы поддержать сердце. Пес сидел на диете, но жил, радовался, голова у него была ясной, он был предан нам и верил в нас.

Мы еще раз побывали в Карелии, и Миша уже не удивлялся, когда нужно было помочь Пыжу взобраться на крыльцо или сойти на землю, чтобы побродить возле дома, подремать на солнце в траве, над которой проносились ласточки-касатки.

Ни одно из домашних животных, исключая, может быть, лошадь, не служит таким объектом гордости хозяина, как собака. Людям мало ее любви и преданности – для удовлетворения своего тщеславия им требуются медали и дипломы, призовые места на выставках. И все это, конечно, приятно, так же, как приятно ловить взгляды посторонних, отмечающих породность и красоту вашей собаки, ее энергию и темперамент. И хотя охотнику несравненно большее удовольствие, нежели официальное признание породности собаки, приносит ее хорошая работа на охоте, ее отменное воспитание и дружелюбный характер, неплохо, когда это главное подкреплено призом и дипломом.

А если пес вступил в тот возраст, когда его нужно выносить на руках, когда ему трудно ходить, задрать ногу у столбика? Как все праздники, праздник жизни собаки недолог, очень недолог. Наступает старость, сложная пора во взаимоотношениях хозяина и собаки.

Не знаю, правы ли мы были, до последнего поддерживая старого больного пса, пичкая его лекарствами, снотворными и болеутоляющими средствами. Каждый в эту пору вправе принять то решение относительно дальнейшей судьбы собаки, которое представляется ему наиболее целесообразным и приемлемым в этическом отношении. Нельзя осуждать выстрел, разрешающий такого рода затруднения на промысле в тайге, – это акт милосердия.

Но здесь мы имели возможность облегчить участь собаки. И в этих условиях мы поступали так, как считали единственно возможным. Много лет мы гуляли с Пыжом в одно и то же время трижды в день. Теперь, чтобы не испытывать его стариковское терпение, я выходил с ним почаще. Ему нужно было движение, но без нажима и понуканий, от которых он начинал суетиться, переживать свою немощь и становиться жалким. Прогулки представляли всего лишь путь по коридору к лифту и от лифта на черный двор, к клочку незаасфальтированной земли. Но и это стоило ему трудов. Он тихо, с остановками, брел от куста к кусту, рассеянно провожал померкшими, залиловевшими глазами прохожих, принюхивался к запахам улицы. В сумерках он видел особенно плохо и после улицы в подъезде искал лапой на ощупь первую ступеньку, чтобы потом одолеть привычный лестничный марш. Всё как у людей…

Я уносил на руках покорно висевшую большую собаку и старался сохранить невозмутимость, не обращать внимания на удивленные, осуждающие, сожалеющие, насмешливо презрительные взгляды встречных, на вопросы и реплики:

– Больная, что ли? Сдали бы ее!

Но существование такой точки зрения лишь укрепляло мое упрямое желание облегчить и продлить дни Пыжа. Да и что они знали о нем?!

Я почти два года не охотился, а если и выходил в лес, то «самотопом» – но разве это охота? Да после радостного лесования с Пыжом…

Нам памятен был случай, когда несколько лет назад мы взяли на денек, чтобы пристроить выброшенного на пустырь, обнаруженного Пыжом щенка, и Пыж был совершенно убит от огорчения, замкнулся и отказался от еды, заподозрив желание заменить его… Нет, заводить новую собаку при нем было нельзя.

Нам опять предстояла поездка в Карелию. Как Пыж перенесет два дня пути? Машину он любил и чувствовал себя в дороге лучше.

Как всегда, мы оборудовали ему место на заднем сиденье. Снова движение, залетающие в окно запахи, отдых где-нибудь в лесу, у воды. Пыж повеселел, оживился, но все так же я вынимал его из машины, укладывал на месте.

В деревне нас встретила Мишина лайка Булька. Пыж обрадовался, сдвинул ушки, намереваясь «погусарить», но зад у него подвихнулся, завалился… Ему стало хуже.

Я уехал вымыть автомобиль. Стояли последние дни августа, солнечные, теплые и тихие, машинально я таскал ведра, тер щеткой колеса и думал о Пыже: что сейчас там, дома?

Когда я вернулся, Пыж спал. У него обострились боли, он стал жаловаться, и Алла дала ему обезболивающее, успокаивающее снотворное.

Он отошел не проснувшись.

Наутро мы отвезли его на Дианову гору. Сколько лет мы охотились с ним в этих местах! Мы были когда-то последними жителями брошенной лесной деревеньки, расположившейся на самой высокой точке Заонежья. Потом дома разобрали, и пышно разросшаяся трава, цветущие луговые герани и ромашки скрыли места построек, битые закопченные кирпичи.

Пыжа похоронили под большим камнем с плоской, словно бы специально срезанной стороной. На ней я написал имя собаки, трижды выстрелил, и эхо широко раскатило салют.

По дороге домой нам встретился Миша.

– Это ты стрелял?

– Я, Миша…

– М-да… На тебя что-то не похоже… – Он замялся, мучаясь от того, чего по долгу службы не мог не сказать мне, давнему своему другу. – А ты, однако, отстрелялся… День-то сегодня, как ты знаешь, не охотничий…

И, узнав, что это были за выстрелы, вздохнул облегченно: дружба остается дружбой.

Через Дианову гору проходит дорога, пересекающая полуостров Заонежье. Редкий путник не остановится здесь, чтобы полюбоваться видом, открывающимся с горы на десятки километров, – Онего и повенецкий берег, идущие к Беломорканалу суда, леса с поблескивающими в них озерами…

Высота, простор, онежские и лесные дали настраивают мысли на высокий и неторопливый философский лад. Мои спутники вслух читают короткую надпись на камне: «Пыж», и я добавляю про себя оставшееся ненаписанным: «…только радость доставлявший»…

2 – «У» – 2

Первое «У»

Она родилась 14 октября 1984 года вместе с четырьмя ее братцами и сестрицами. Это был первый помёт ее матери Найги, ощенившейся на третьем году жизни. Ее отцом, которого она, как большинство собак, никогда не видела, был палевый с белыми отметинами Миг, а дедом по материнской линии – серый Волчок, давший целую ветвь потомков в племени западносибирских лаек.

Ровно через месяц все пятеро лайчат были доставлены в Общество кровного охотничьего собаководства.

Был четверг. По этим