Река детства - Вадим Борисович Чернышев

собак. На воле она смирела, залезала в сугроб, теряясь на белом, что-то тщательно вынюхивала, до чего-то докапывалась – это свойство дотошной «копухи» не вязалось с ее взбалмошным легкомыслием. Когда ее уносили домой, она негодовала, противилась и закатывала истерики. Вырываясь, она однажды острым как бритва коготком расцарапала мне сверху донизу щеку – поди объясняй каждому, что это сделал не кто иной, как собственная собака!

Весной, когда Умке стало немногим более полугода, у нее впервые проявился охотничий инстинкт. И в очень неподходящем для этого месте. На воду бассейна фонтанов перед университетом на Воробьевых горах с громким «шварканьем» опустился селезень и поплыл, крутя головой. Это произошло на глазах Умки. Она вырвалась и с криком бросилась в бассейн. Селезень-горожанин не испугался, но на всякий случай стал отплывать в сторону. Довольные неожиданным развлечением гуляющие столпились на краю и наблюдали, как лайка-подросток, плавая между раскрашенными чугунными лилиями, – слава богу, они не фонтанировали, – пыталась настичь красавца селезня. Он становился ближе, ближе… Подпустив собаку, селезень взлетал и шлепался на воду в другом конце длинного бассейна. Умка разворачивалась и пускалась за ним…

С трудом удалось мне отозвать, извлечь на высокий гранитный борт дрожавшую от возбуждения, скулившую Умку. Я был смущен большой аудиторией зрителей, среди которых двое были в милицейской форме, что грозило штрафом, но больше все-таки был обрадован охотничьей горячностью подраставшей лаечки. К тому же – по утке, ведь по этой дичи Пыж отказывался работать наотрез.

Второе «У»

По дороге из Переделкина я выезжал на бойкое Минское шоссе. Впереди – мелькание на трассе машин, постовой ГАИ у слияния дорог, справа – магазинчик, слева – водопроводная колонка, человек у подвешенного на кран ведра. Сбросил и без того небольшую скорость, чтобы остановиться у выезда на Минку. И заметил краем глаза, как что-то шарахнулось от колонки. Тут же под машиной раздался легкий стук…

В зеркале заднего обзора видна была оставшаяся на асфальте кучка. Кошка? Чего ради она вдруг метнулась сбоку под машину?

Тут же съехал, остановился на обочине. Шедший сзади автобус пропустил кучку между колесами. Человек с ведрами уже возвращался через дорогу к домам. Остановился на несколько секунд, посмотрел на кучку и направился в переулок. У него были заняты руки.

Но это оказалась не кошка. Это была собачка. Я вынес ее безжизненное тельце, положил на траву. Маленький кобелек. Лохматая, песочной масти шерсть. Что делать? Неприятно, когда расшибается о машину, застревает в оперенье даже стрекоза. А тут – собачка… В машине у меня своя лайка сидит, наблюдает за мной через заднее стекло…

– Она увидела на этой стороне собаку, метнулась от хозяина – за водой с ним увязалась, а тут вы… – словно бы с осуждением сказала женщина, наблюдавшая за происходящим.

А тут я… Но что я мог сделать?! Ведь песик попал под машину даже не спереди, а сбоку!

Я присмотрелся: песик дышал. Из носа у него выступила кровь, но переломов, кажется, не было: колеса его миновали. Без сознания, но жив. Жив! Значит, надо скорее к врачу! Женщина не знала, где ближайшая ветлечебница. Я побежал к постовому.

– Что случилось? – отрывисто козырнул инспектор. И, узнав, махнул рукой: – Редкий день не попадают. Надоело убирать. Хозяева не смотрят. А может, и нет хозяев. Плюньте – не первый и, наверное, не последний.

Я решил, что быстрее доберусь до «своей», знакомой лечебницы, нежели буду искать за городом.

Врач Антонина Ивановна внимательно осмотрела кобелька, сделала два укола.

– Молоденький, видите, зубы еще не менялись. Переломов нет, но сильный ушиб, внутреннее кровоизлияние: десны и веки белые… Трудно сказать, чем кончится. Во всяком случае, сейчас покой и покой!

Два дня песик был на грани. Не ел, насильно глотал лекарства. Умка, испытывавшая к гостю с первых минут его появления настойчивый интерес, иногда прорывалась к нему, легкомысленно тыкала носом, вопрошая, – он поднимал большие темно-ореховые глаза, полные страдания, смотрел так моляще, что она никла, застывала у его ложа.

Покой, лечение, а главное, возраст песика сделали свое дело: он начал поправляться. С легкой растрепанной шерсткой, с длинными тонкими лапами, с выпуклыми выразительными глазами на небольшой, круглой, как орешек, голове, он больше походил на обезьянку, чем на собаку. Ушибленную левую заднюю лапу он обычно поджимал, берёг ее и трусил, как заяц, вскидывая задом. С Умкой, чувствовавшей себя хозяйкой, раз навсегда установились непростые, порой забавные отношения. Уступая ей во всем, он не упускал возможности оказаться поближе к хозяйской ласкающей руке, ухватить из нее свой кусочек.

– Ишь какой ты шустрячок, ушленький какой! – подивился наш жэковский слесарь Саныч, «доктор Крант», когда кобелек, подпрыгивая, улучил момент и шмыгнул мимо его ног раньше всех из подъезда.

Да, он от рождения был обречен стать Ушликом – как иначе прожить при таком росточке среди больших и сильных? Но, невзирая на свои размеры, Ушлик, как это нередко бывает у маленьких, оказался безрассудно, нагло храбрым. Непререкаемым авторитетом у него пользовалась только Умка. Он почтительно обходил спящую Умку и ложился так, чтобы не коснуться, не потревожить ее. При этом он нисколько не стеснялся, если я лежал рядом, пройтись по мне – но только не по Умке. Впрочем, так же поступала и она: спящего Ушлика она могла обойти, если ей это нужно было, по хозяину или хозяйке. Умка ни его, ни кого-либо из других собак не трогала, но почтение к ней у Ушлика было неколебимым. Она была для него самым сильным, самым могущественным существом на свете.

Зато других собак он, как правило, не «уважал». Завидя их, он издали начинал противно ныть и хорохориться, тянуться на «цыпочки», скрести задними лапами землю и вообще старался как можно больше нагнать страху. Первым он в драку не лез, – да, вернее всего, и не хотел ее, – просто демонстрировал презрение и неустрашимость, играл «мускулами», что далеко не всем нравилось и что конечно же провоцировало склоку. А если она зарождалась, не отступал, как бы ни велик был противник. Чувство страха, похоже, было неведомо ему. Только что он мог сделать своими зубками, способными в лучшем случае придавить мышь? Если не вмешаться, в первой же серьезной драке с кобелем-громилой он испустит свой настырный дух. Я заранее подхватывал его на руки, и тут уж его негодование достигало высшего накала: он выкрикивал в адрес противника самые страшные ругательства, плевался, кашлял и задыхался, трясся от ярости. Я цыкал на него, шлепал – меня он побаивался, зажмуривал глаза и