Река детства - Вадим Борисович Чернышев

Настойчивость и самостоятельность – «отлично»! А аппортирование – м-да, оставляет желать лучшего. Хозяйская вина: не приучил. «Трёшка»! – подытожил баллы Блинов. – Третья степень. Но с большим запасом. Молодая еще, все впереди.

Есть такие люди – быстро схватывающие, способные, даже талантливые – и не мудрые, не умеющие рассуждать, взвешивать обстоятельства. Вспоминаю их, глядя на Умку. Очень сообразительная, толковая, с быстрой реакцией, настойчивая в достижении своего, но нет уверенности в ее трезвомыслии, по импульсивности может сделать что-то непредвиденно неразумное. Бурно выражает свои чувства, при встрече радуется так, что чуть с ног не сбивает, по-дамски экзальтированна и переменчива. Может, с возрастом пройдет, остепенится?..

На следующую осень приятель-охотник, живший в Карелии, отвез нас в глухую промысловую избушку. Когда дорога, которую назвать таковой можно было с большой натяжкой, уперлась в болото и корчи, мы оставили «Ниву» и пошли тропой.

Все пять километров пешего хода Ушлик возмущался тем, что Умка и Дымок, лайка Валерия, сразу обнаружили общность интересов, увлеклись совместным поиском и перестали обращать на него внимание. «Гудел», хорохорился он и возле избушки.

Я распаковывал на нарах рюкзаки, когда за стеной на улице раздался визг. Первое, что я ощутил, выскочив наружу, – разлившийся в воздухе запах вспоротой брюшины, запах потрошенного барана. Дымок, схватив нашего кобелька поперек, трепал его на весу, как тряпку. Алла бросилась отбивать, но ее опередила Умка. Она хватанула Дымка за гачи[39], и тот выпустил Ушлика. На окровавленном боку кобелька свисал большой клок шкуры. Просвечивали извивы кишок, но тонкая пленка, державшая их, каким-то чудом уцелела.

– Ну всё, конец вашему Ушлику, – сказал Валерий.

А Ушлик даже в таком состоянии пытался снова ринуться в драку!

Что делать? До ближайшего поселка около шестидесяти километров, тропа, отвратительная лесовозная дорога. Да и кто там может оказать какую-то помощь? Прибегнуть к милосердному выстрелу? На это не хватало духу, не поднималась рука. Ничего другого не оставалось, как попытаться зашить самим. Алла смочила йодом обычные нитки, обожгла иглу. Я держал Ушлика, прижав его к скамье, Алла орудовала иглой. Кобелек верещал, слезы текли из его глаз, шмыгала носом Алла, но выхода не было. Нужно было это пережить.

Наутро Валерий уехал. Мы остались одни. Ушлик отлеживался на нарах. Алла оставалась в избушке присматривать за ним, чтобы не съехала повязка, не разошелся через край заметанный шов.

А Умке требовалась охота: таежную школу надо было продолжать. Мы уходили в лес. Здесь, в глухом безлюдье бывшей зоны строительства Беломорканала, дичи было больше. Неподалеку от нашей избушки хозяйничал медведь-скотинник: я наткнулся на свежие останки задавленного им громадного лося-быка. Гораздо большую опасность для Умки представляло соседство волков. Мне не раз попадались их следы на болотистой тропе. У лайки был широкий поиск, ее звонкий голос мог привлечь хищников, любителей редкой в этих местах собачатины. Я старался быть поближе к Умке, спешил на каждую ее полайку и не скупился на выстрелы. Каждый день мы приходили с какой-нибудь добычей. Возмужавшая, окрепшая, становившаяся опытной охотницей, Умка радовала меня своей работой. И красотой.

Как-то под утро Умка попросилась за дверь. Этой ночью ударил первый настоящий мороз. Над соснами висела огромная, круглая, как бубен, завораживающая жутью своего колдовского сияния луна. В ее осязаемом, казалось, на ощупь зловещем свете сказочно блистал покрывший траву иней. Но больше всего меня поразила моя лайка: в сиянии луны она была голубой и словно бы фосфоресцировала, светилась сама. Недаром эксперты на выставках, которые обычно записывали белым лайкам «окрас светло-палевый», раздув подшерсток Умки, объявляли: «Вот пример довольно редкого окраса – это чисто-белая лайка». В кого только она уродилась? В ее роду не было полностью белых лаек.

Отдаленность цивилизации, свежее дыхание большого озера, на берегу которого притулилась избушка, стерильность глухомани избавили Ушлика от заражения, рваный бок быстро заживал. Когда мы через две недели возвращались к дороге, где нас поджидал Валерий, большую часть пути Ушлик шел сам. Только, к несчастью, опять пострадала та же задняя лапа. Ушлик не наступал на нее. Он долго потом прихрамывал и берёг ее.

Вернувшись в Заонежье, мы в погожий неохотничий день – день «покоя» – решили прогуляться на Дианову гору, навестить могилу Пыжа. Все было там по-прежнему: густотравные поляны на вершине, надмогильный валун с краткой надписью, умиротворяющий душу простор… Умка вдруг метнулась под куст на краю придорожной канавы и тут же отскочила, держа на весу переднюю лапу и озадаченно поглядывая на нее. Опять порез на битой бутылке? Сколько раз она уже калечилась на осколках бутылок, густо покрывающих пустыри, «обогативших» культурный археологический слой нашей эпохи…

Но раны не было. Змея? Алла слышала, как в кусту что-то маслянисто прошелестело. Но мы никогда не видели здесь змей… И в десяти шагах от могилы Пыжа… Мистика какая-то…

А поведение лайки менялось на глазах. В местах моих прежних охот водились гадюки, но собаки ни разу от них не страдали, и я не предполагал, что яд гадюки так стремительно действует. Минут через пять Умка впала в полупа-ралитическое состояние, слегла. Надо срочно к врачу! Но машина осталась в деревне, туда четыре километра. Полпути я нес Умку на руках. Она обмякла, голова у нее болталась. Нас нагнал лесовоз, подбросил до дома. Теперь – в город, до него почти сорок километров. По дороге Умке стало получше, но лапа раздулась, как бревно.

Рабочий день шел к концу. Женщина-врач была без халата, у дверей стояли полные хозяйственные сумки.

– Сыворотки у нас нет и никогда не было, – заявила врач. – Нам ее не дают. А была бы – разве стоит тратить ее на непродуктивных животных? Все эти собачки, кошечки – городская забава!

Я опешил. Ветеринарными врачами были мои дед и отец, но я никогда не слышал, что милосердие оказывается из расчета продуктивности того, кто в нем нуждается. Откуда это взялось? Уж не из людских ли больниц и санаториев, где уровень медицинской помощи поставлен у нас в зависимость от табели о рангах, от занимаемых постов? И разве не с помощью лаек государство ежегодно получает валюту от продажи пушнины, если уж говорить о продуктивности?

Не стоит здесь вспоминать резкий разговор с врачом, в результате которого она все же ввела укрепляющее сердце лекарство, обколола марганцем место укуса. (К слову сказать, не нашлось сыворотки и у медиков в больнице, хотя нередко случается, что от гадюк страдают и люди, особенно в пору лесных сборов.)

Дней восемь Умка ковыляла, держа на весу раздувшуюся лапу, потом опухоль спала, и лапа вошла в норму.