Река детства - Вадим Борисович Чернышев

свет. Умка билась на полу, пытаясь встать на ноги, поднималась и снова падала. Я вскочил, помог ей утвердиться на четырех лапах. Перепуганная своей беспомощностью, она растерянно, тяжело дышала, в глазах стоял ужас. Я огладил, успокоил ее, она немножко пришла в себя. Это оказался микроинсульт. Снова лечение, новые лекарства и уколы… Но, благодаря быстрой помощи и послушанию, Умка преодолела и эту напасть, почти полностью восстановилась. Только голову после удара она держала чуточку набок, что придавало ей несколько вопросительно-недоуменное выражение.

Сложное это время в отношениях хозяина со своей собакой – ее глубокая старость. Оно требует от владельца собаки терпения, сострадания и милосердия. Милосердие может выражаться не только в неустанном лечении и постоянной помощи ослабевшей больной собаке – оно может потребовать от хозяина жесткого решения, последнего в жизни собаки, дальнейшее сущее-твование которой становится мучением. Одни идут на это очень тяжело, другие без долгих раздумий, желая избавить себя от неудобств, осложняющих быт. Как бы то ни было, нельзя осуждать такой исход, если жизнь становится собаке в тягость. Человек вправе распорядиться ее судьбой: породные собаки рождаются по его воле, по его воле могут и умереть. Так было и у нас. Умка, готовая, как это определено природой, каждый год приносить щенят, родила их лишь тогда, когда мы того захотели. Но одно дело – вмешиваться в зарождение жизни, другое – определять ее конец…

Умке бывало плохо, у нее обострялись боли. Как-то раз, не находя себе места, она изорвала в клочья свою подстилку, чего с ней никогда не случалось. Чаще всего, как это бывает и у людей, боль приходила по ночам. Мы просыпались от ее топота, она бродила впотьмах по кругу, натыкаясь на мебель, забравшись под стол, не могла найти выход, тычась в ножки стульев. Приходилось зажигать свет, давать ей болеутоляющее, успокаивать ее и препровождать на матрасик. Боль отступала. Умка притихала, засыпали и мы…

Старость и болезни сильно изменяют характер и поведение собаки. Мы убедились, как много значит общение с нею голосом. Собака отлично понимает многие слова, реагирует на интонацию речи, догадываясь о настроении хозяина и его намерениях. Теперь оглохшая Умка лишилась такой связи с нами, с ней можно было общаться только жестами. Она понимала их, по-прежнему была послушна, но это не могло заменить разговора с нею. Рассчитывая на снисхождение, она стала более бесцеремонной, позволяла себе иногда попрошайничать у стола, крутилась под ногами, а когда ее одергивали, отмахивалась, как это делают и люди: «Что вы от меня хотите? Я же глухая, не понимаю…» Делать замечания было бесполезно, а шлепнуть не поднималась рука. Мы щадили ее старость и слабость, прощали ей все и старались, как могли, облегчить ее состояние. Собака стала беспомощной и теперь целиком зависела от нашей воли.

Соседство старой Умки невольно порождало мысли о том, что ждет нас самих в теперь уж недалеком будущем, как обойдется с нами судьба.

Уход умки

Весной 2000 года пришло время собираться в деревню. Дотянет ли Умка до отъезда, как перенесет дорогу? Оба они, и Умка, и Ушлик, любили машину. Раньше, когда в Москве не было такого сумасшедшего движения, а парковка не составляла труда, я часто пользовался машиной и непременно брал их с собой. Не тяготясь ожиданием, когда я уходил по делам, они сидели в машине и неохотно покидали ее по возвращении домой.

Свидание со знакомыми деревенскими местами взбодрило Умку. Она бродила по деревеньке, по «заполькам», что-то вынюхивала. Деревенские ее любили: она была приветлива к людям, не конфликтовала с местными собаками, была молчалива и не обращала внимания на домашнюю скотину. Широко знали ее и в округе. Даже бесшабашные подвыпившие трактористы сбавляли в деревне скорость, зная, что на пути может оказаться глухая лайка. Бывало так, что трактор-колесник, настойчиво сигналя, тихо шел по дороге, а перед ним, не слыша клаксона, брела наша Умка. Оглянувшись, она не сразу уступала колею, туго соображая, что от нее требуется. Сказывалась, вероятно, ее послеинсультная, склеротически замедленная реакция. Мы старались не доводить до такого и не спускали с нее глаз.

У нее, вероятно, болели и суставы: ложилась она, долго примеряясь, осторожно, и так же поднималась. Ей легче было ходить, чем стоять. Когда она останавливалась, у нее словно бы подгибались ноги, ее пошатывало. Далеко от дома она не уходила и бродила вокруг усадьбы, набив торную тропу.

Мы заметили, что она стала хуже видеть, особенно в сумерках. У нее исчезло боковое зрение, она перестала реагировать на движение руки в стороне от ее глаз. Несколько раз она падала на крыльце, соступая мимо ступенек, и теперь впотьмах боялась спускаться, ожидая, когда ей посветят фонариком. Глухая да еще слепая – это совсем беда… Свою старческую немощь Умка переносила стойко и молча. Она ни разу не визгнула, когда падала, когда натыкалась в темноте на предметы.

Никогда у меня еще не было такой старой собаки, в которой, несмотря на возраст и болезни, так цепко держалась жизнь. У нее было тренированное сердце рабочей собаки и удивительно жизнелюбивый темперамент. Едва держась на ногах, она по-прежнему заигрывала с кобелями, играла с ними, припадая на передние лапы, наскакивала и носилась кругами. Прервав игру, она замирала, расставив ноги, покачиваясь, – надо было прийти в себя, у нее, вероятно, кружилась голова, все плыло перед глазами. А главное, у нее был хороший аппетит, и ей давали столько, сколько она хотела. Еда поддерживала ее, но все равно она быстро худела, шерсть не могла скрыть торчащих мослаков на крестце, ее пожирала болезнь, одним из проявлений которой была новая опухоль, появившаяся под хвостом.

И видеть угасание собаки, и писать об этом тяжело. Куда отраднее вспоминать счастливое время прежней охоты. И мне Умка все еще представлялась такой, как в Заонежье, – в просвеченном осенним солнцем тихом лесу, широко разносящем ее страстный лай, веселой, деятельной, полной сил…

Знаю, меня легко упрекнуть в нерешительности и малодушии, не допускавшем вмешательства в судьбу состарившейся больной собаки. Я и сам попрекал себя в этом не раз, когда Умке бывало особенно плохо, и даже подумывал, стоило ли мне вообще заводить собаку при таком к ней отношении, но… Ни я, ни Алла не могли принять такое решение. Нас ободряли всплески жизнерадостности нашей лайки, и мы старались, как и чем только можно, поддержать ее. Пусть всё решит сама Природа…

Одно я знал определенно: как бы то ни было, собака будет похоронена только