Река детства - Вадим Борисович Чернышев

Забравшись подальше от деревни в глушь, мы где-нибудь на берегу озера садились передохнуть. Я по-братски делил с Умкой прихваченные бутерброды. Перекусив, она иногда, не испрашивая на то моего разрешения, вдруг забиралась ко мне на колени. Меня трогало откровение этой оставшейся щенячьей привычки, лишний раз подтверждавшей женственность ее характера, я мирился с мокрыми штанинами и терпел. Может быть, ей просто было дальше видно с коленей, как на носу лодки, легче ловить налетавшие запахи. Слушая лес, плеск набегавших легких волнишек, лайка щурилась и раздувала ноздри. А потом так же неожиданно спрыгивала легко и звала идти дальше.

Так прошло четыре охотничьи осени. Мы все четверо были в Заонежье счастливы.

Как всегда, собрались ехать туда и на следующий год.

– Ждем, – позвонил мне мой приятель-лесник Миша, в старом, но крепком и просторном доме которого мы обычно жили. – Только езжай не на машине, а поездом: бензина у нас нет. Мурманские отпускники посидят недельку-другую в ожидании горючки, а потом их кто-нибудь на веревке тянет назад. Так что доехать-то, может, и доедешь, а обратно не выберешься.

Не стало бензина, которого было хоть залейся! Это был очередной вывих перестройки, которая вырвалась из нерешительных рук ее незадачливого «архитектора» и пошла по пути разрушения. Добираться поездом, с двумя собаками и ворохом барахла? Да там еще до деревни около сорока километров…

И мы не поехали. К тому времени мы только что приобрели по случаю избу-развалюху на тверской земле и отправились обживаться к себе в деревню.

Не попали мы в Заонежье ни в последующую осень, ни еще через год. Все так же плохо было с бензином, небезопасной стала и сама дорога. Теперь уж нельзя было, как раньше, стать на ночлег где-нибудь на безлюдном берегу реки или озера, выпустить затомившихся собак, разжечь костерок и переночевать в палатке. Опасность дорожного разбоя заставляла коротать ночь на грязных стоянках под прикрытием дальнобойщиков, перевозивших груз компаниями в две-три машины.

Больше мы с Умкой в Заонежье не бывали.

После развала Советского Союза я не охотился. Беды, свалившиеся на нашу Родину, не позволяли испытывать ту радость, которая всегда сопровождала меня на охоте. Ощущение душевной несвободы, уныния, непреходящей тоски несовместимо с охотой. Даже волк, попавший в клетку, теряет свой охотничий инстинкт. Сущностью русской охоты всегда была ее духовная основа, чувство душевной раскрепощенности, близости к родной природе и любви к ней, без которой не может быть любви к Отечеству. Именно это всегда отличало настоящего русского охотника. Как писал почти полтора века назад П. М. Мачеварианов, автор «Записок псового охотника Симбирской губернии»: «Привязанность охотника к родине безгранична. С какой любовью смотрит он на свои поля, луга, рощи и вообще окружающую местность…»

Дальше деревни мы теперь не выбирались. Ружье с собой я не брал. Брошенная на произвол судьбы деревня на глазах нищала и спивалась. До охоты ли тут…

Но как это объяснить моей лайке? Мы часто ходили с ней в лес. Еще полная сил и охотничьей страсти, она, как и прежде, исправно трудилась, азартно облаивала зверя и птицу. Она выставляла мне белок, куниц и норок и недоумевала, должно быть, почему ее работа не сопровождается выстрелом, пока не смирилась и не привыкла к нашей тихой грибной охоте.

И Умке, и Ушлику в деревне было привольно. На задах: нашего участка – на «запольках», как говорят в Заонежье, – почти сразу начинается лес. Собаки целыми днями были на воздухе, бродили окрест, не удаляясь от дома. В жаркие дни Умка с удовольствием купалась со мной в озере. Задуманное больше ради собак, деревенское летнее житье нравилось и нам. К тому же «подножный корм» представлял собой ощутимое экономическое подспорье. Земля в трудный час всегда выручала человека с лопатой.

Так прошло еще несколько лет. Умка начала стареть – у собак, особенно крупных, это происходит так быстро…

Незаметно для себя мы тоже вошли в пенсионный возраст и тоже начали стареть.

Старость всегда становится уязвимой мишенью для болезней. Какая из них угодит раньше?

У нашей лайки во время очередной пустовки обнаружились кое-какие ненормальности. Мы повезли ее в московскую ветлечебницу. Опытнейшая Антонина Ивановна, лечившая еще Пыжа, сдавила ей живот. Умка дико закричала.

– М-да… – покачала головой Антонина Ивановна. – Опухоль. Большая, созревшая. Обречена собака. Спасти здесь может только тяжелая операция, но в таком возрасте этого делать нельзя. Наркоза она может не вынести. Только мучить собаку. Может, оставите ее?

Оставить?! Ну нет! Об этом не могло быть и речи. И вообще к такому разговору мы не были готовы.

– А если все-таки полечить? – с неуверенной надеждой спросила Алла.

– Что ж, – так же неуверенно согласилась врач, – давайте попробуем…

Умка скребла когтями, скользила на кафеле, умоляюще тянула за дверь: скорее, скорее отсюда, где делают так больно! И мы принялись лечить. Алла сама делала ей уколы. Всегда очень послушная Умка была послушна и здесь. Заметив приготовления к уколу, она забивалась в угол, но по зову, повинуясь, обреченно подходила, терпеливо переносила укол и глотала обвалянные в сливочном масле таблетки. К нашей радости, ей стало лучше. По совету врача лечение прервали. Только надолго ли?

Но беда не приходит одна. Возможно, от того, что Умке когда-то в ухо попала вода, или по какой-то другой причине, оно стало болеть и мокнуть, распространяя неприятный запах. Пришлось чистить ухо ватным тампоном, промывать перекисью водорода, закапывать ушные капли.

Собака сносила и это. Лишь по тому, как она напрягалась всем телом и покряхтывала, можно было судить, какую боль ей приходилось терпеть.

– Ну, моя девочка, потерпи еще немножко… Я сейчас, потерпи… Девочка моя… – приговаривала Алла.

Такое обращение очень подходило нашей белой лаечке. Только еще более становилось жалко ее. Я вознаграждал ее мужество печеньем. Умка, всегда бравшая из рук угощение крайне деликатно, после мучительной процедуры нервически поспешно, будто стараясь поскорее забыться, хватала лакомство.

Такие процедуры Алла делала каждый день. Женщины, вероятно, более склонны по своей натуре к врачеванию. Меня бы на такое не хватило. Это счастье любого охотника, когда жена любит собаку, заботливо кормит и терпеливо возится с нею.

Были перепробованы всевозможные средства, но всё это только оттянуло по времени потерю слуха. Обладавшая от природы тончайшим слухом, улавливавшим легкое царапанье беличьих коготков на вершине дерева, Умка к концу жизни оглохла полностью.

Однажды ночью нас разбудил шум и грохот. Включили