Река детства - Вадим Борисович Чернышев

здесь, на своей земле. В деревне, возле дома. Я дал себе зарок, когда Антонина Ивановна обнаружила у нее опухоль и предрекла Умке скорый конец. С тех пор прошло два с лишним года. За это время я укрепился в своем затаенном, самому себе данном обещании. Это было нужно не столько Умке, сколько мне самому. После шестнадцати лет пребывания в семье собака, приносившая столько радости, заслуживала право быть поблизости…

Так прошло лето 2000 года, холодное и дождливое. Словно в награду за пережитое ненастье, в канун Рождества Богородицы, 21 сентября, пришла замечательная, редкостная, теплая и тихая, благостная осень. Ей не подходило название «бабье лето», его время прошло, – это была истинная Богородицына Осень, с ласковым солнцем, гулкой тишиной засквозивших лесов, с паутиной на опустевших картофельных грядах, с шумными налётами скворцов на осыпанные ягодой рябины. Такими же были и ночи – бархатисто-мягкими и теплыми, с высоким торжественным небом, усыпанным множеством звезд, празднично излучавших свое великолепие, с тихо уснувшим над землей воздухом, далеко разносившим приглушенные земные звуки.

Не хотелось уезжать от такой благодати. К тому же у нас остались кое-какие мелкие дела, и мы не уехали, как намечали, 30 сентября, отложив отъезд до следующей субботы.

А между тем я думал, что мне, по-видимому, скоро придется вернуться. Только как это будет? Катастрофически быстро растущая у нашей лайки опухоль может все-таки вынудить обратиться в конце концов в Москве к Антонине Ивановне за последней помощью. На машине сюда я не поеду. Придется везти Умку поездом или электричками с пересадкой в Твери, а здесь поспешать на единственный автобус. Раскрывать заколоченный на долгую зиму дом не стоит, переночую у соседей, чтобы наутро попасть на тот же автобус… Но как бы ни было хлопотно, все равно будет только так.

Поздним вечером второго октября я, как обычно, вывел перед сном прогулять собак. Стояла прекрасная ночь все еще продолжавшейся Богородицыной осени. Сделав свои дела, собаки вернулись. Я жестом показал Умке на открытую калитку, но она, замешкавшись, точно вспомнив что-то, вдруг отвернула и с непривычной для нее резвостью пустилась по дороге в ближнее, отстоящее в километре за озером село. Так уже было однажды ночью. Мне тогда удалось нагнать ее и направить домой, где ее поджидала у калитки Алла. И вот опять, в то же время, по той же дороге… Крикнув Алле, чтобы она встретила Умку, я побежал вдогонку и нагнал ее, смутно белевшую на дороге, уже за деревней. Она послушно повернула, потрусила к дому, и я потерял ее из вида: меня слепил встречный свет крайних домов.

Алла ждала меня возле калитки. Умка не возвращалась. Значит, незаметно для меня она где-то свернула с дороги, обошла стороной. Родилось тяжелое предчувствие, что мы видели нашу лайку в последний раз…

Отправились на поиски. Посвечивая фонариком, сходили в село, на автобусную остановку, где Алла встречала меня с собаками после поездок в Москву, дважды прошли по дороге мимо озера. Сигналили во все стороны фонариком: звать Умку было бесполезно. Слабая собака не могла уйти далеко, она должна была бы заметить нас.

Вернулись домой за полночь. Где еще искать? Может, вернется, когда рассветет? С такой надеждой легли спать. Но я не пролежал и пяти минут. Словно что-то кольнуло меня: надо идти!

Направился по дороге туда, где последний раз видел Умку. И тут я услышал лай. Это был ее голос! Умница, она сама давала о себе знать! Приглушенный лай доносился от озера, мимо которого шла дорога. Между озером и дорогой пролегала узкая дремучая урёма[42] с густым ольшаником, перевитым хмелем, заросшим крапивой, малиной, жесткими талами. Лай раздавался откуда-то оттуда, из глубины урёмы. Что бы ей пораньше было подать голос, мы ведь дважды проходили мимо. Были в каких-то пятнадцати метрах!

Я помчался на лай. Шум крови в ушах и прерывистое дыхание мешали точно засечь место, откуда он раздавался, но я не останавливался, торопясь оказаться поближе, а там уж уточнить, где она лает. Лай замолкал, возобновлялся снова. Только не молчи, только не молчи!

После перемолчки голос вдруг зазвенел громче и с таким отчаянием, что у меня морозцем схватило спину. Никогда она так не лаяла, с таким рвущим душу отчаянием и безысходностью! Кому предназначался этот лай? Неужели она знала, что я здесь, совсем рядом? Я словно бы ощутил какую-то особую связь, возникшую между мной и собакой…

«Слышишь ли ты, хозяин, как мне плохо?!» – «Слышу, слышу! Сейчас, милая, потерпи, я сейчас…» На бегу всплыло какое-то воспоминание, что-то подобное встречалось мне…

Читал об этом… Ассоциация далекая, отстраненная и все-таки чем-то похожая… Гоголь! Гоголевский «Тарас Бульба». Измученный палачом, мужественно сносивший пытки Остап в упадке духа крикнул с эшафота: «Батько! Где ты? Слышишь ли ты?» – «Слышу!»…

«Слышу, слышу!» – бился во мне крик, но кричать было бесполезно. Лай широко растекался по воде, возносился вверх, я не понимал, откуда он исходит, казалось, он заполнил небо, густо осыпанный звездами космос…

Я был уже близко – и вдруг он оборвался. Наступила полная тишина. Поймать бы хоть какой-то звук, шорох в темной береговой урёме… Нет, все тихо. Только пульсирует в ушах кровь и нудно побрёхивает у коровника собачонка, взбудораженная лаем Умки. Молчит лес, молчит озеро, жидко отразившее одинокий фонарь на дальнем сельском берегу. Кажется, чуть слышно сипят, лучась, бесчисленные звезды…

Я полез наугад в заросли. Лучик ослабевшего фонарика упирался в стволы олынинок, в частокол тальников и сухой крапивы, я оступался в наполненные водой ямы, спотыкался в хламе упавших стволов, продирался сквозь трескучий сушняк… Как занесло сюда мою полуослепшую, оглохшую собаку, как она пробиралась в этакой ночной чертоломине? И почему так звучно раскатывался по темному озеру ее отчаянный лай? Может быть, потеряв надежду выбраться из путаницы зарослей, Умка ушла в воду? Но это же безрассудно – искать спасения в озере километровой ширины! Но искала ли она спасения? Она не могла не видеть нашего фонаря, когда мы шли мимо и посвечивали в заросли, она знает наш фонарик, я всегда по вечерам, подзывая ее, сигналил светом…

Утром мы тщательно дважды облазили весь берег. Никаких следов.

– Это волк, – твердо предположили знакомые деревенские охотники. – С чего бы ей лезть в воду? Тут возле коровника выброшена туша дохлой коровы, днем ее гложут собаки, а по ночам, бывает, приходит волк. Есть такой старый обнаглевший недостреленный волчина. Услышал лай, бросил тухлятину, кинулся на свежатинку!

Волк действительно наведывался в деревню. Я замечал его следы