Река детства - Вадим Борисович Чернышев

Грибники обычно возвращались домой без нас. Мы с Умкой пропадали в лесу до вечера. Тишину глухих урочищ взрывал далекий лай собаки, отдававшийся звонким эхом. Еще не зная, кого она облаивает, я спешил к ней, и сердце мое заходилось радостью, ожиданием скорой разгадки тайны и встречи с птицей или зверем.

Умкина природная доброта иногда мешала делу. В городе я был доволен, что она, неравнодушная, как все лайки, к кошкам, облаивала, но не трогала их. На охоте такая деликатность была ни к чему. Как-то раз она прихватила свежий след норки, протоптавшей на мшистом берегу болотистой речки извилистые лабиринты ходов. Норка, очевидно, приловчилась брать уток: на большом плоском камне возле речного переката у нее была «столовая», где валялось несколько крыльев крякв и чернети. Умка буквально выковырнула зверька из-под корня березки, могла его схватить, но не решилась и упустила его, канувшего в расщелине огромных валунов. Сказалось ли городское содержание зверовой собаки или, возможно, ее остановила извергнутая норкой, надолго повисшая в безветрии ужасная, удушающая вонь, омерзительнее которой мне не приходилось встречать?

Зато она без раздумий прихватывала бьющихся в лодке щук, выловленных на спиннинг. Умка сопровождала меня и на рыбалке. Она внимательно следила за тем, куда падала блесна, как я подтягивал ее, просвечивавшую в воде, и нет ли чего на крючке. В любой лодке у нее было излюбленное место – на носу. Узкий нос нашей онежской лодки был обит жестью, сидеть было скользко, и собака, случалось, срывалась с него, но, как ни в чем не бывало, подплывала к борту. Я заталкивал ее в лодку. Обдав меня веером брызг, она снова взбиралась на нос. Ей нравилось быть «впередсмотрящей».

С таким же интересом она наблюдала за ловлей рыбы на удочку. Даже в Москве, когда мы во время прогулки забредали к водоему у Дворца детского творчества на Воробьевых горах, она, завидя рыбака, удившего в этой луже бычков-ротанов, устраивалась у него за спиной и ждала, не запляшет ли на воде поплавок.

Я никогда не тяготел к охоте на крупного зверя. Не всегда чистое, с первой пули, убийство большого животного, в котором так много жизненных сил, съемка шкуры, кровавая разделка туши – все это как-то разрушает поэзию тихого уединенного лесования с лайкой. И я опасался, что Умка будет увязываться за лосями, которых в те годы было много в карельских лесах, – вся другая охота пошла бы тогда насмарку.

Знакомство с лосями состоялось в первую же нашу охотничью осень. Мы наткнулись на молодую корову, лежавшую в береговой осоке. Мне видны были лишь ее растопыренные уши, отгонявшие комаров. Боковой ветер относил запах зверя и шорох наших шагов. До лосихи было метра четыре, Умка находилась и того ближе, и мне пришлось шикнуть, чтобы лосиха не ударила в испуге собаку. Корова, выросшая перед нами, шарахнулась, вломилась в тальники. Умка бросилась было за ней, но тут же вернулась, озадаченно поглядывая то на меня, то в сторону удалявшейся коровы. Нет, к лосям она, слава богу, осталась равнодушной.

Не изъявила Умка желания идти и по кабану, когда мы два года спустя охотились на куниц в воронежских краях. Кабаньи свежие следы, только что покинутые лежки встречались там часто. На подходе к заросшему тальниками и трестой[40] лесному болоту она издалека причуивала «толстый» запах вепря, ерошила загривок, настораживалась, и я знал, что здесь есть или только что были дикие свиньи. Умка внимательно обнюхивала их обмятые в осоке «постели», но преследовать не хотела. Я не настаивал, не притравливал ее к кабану: в компании с другими собаками мы не охотились, а подставлять в одиночку кабаньим клыкам породную рабочую лаечку было бы так же безрассудно, как топить печь дровами красного дерева. Для такой охоты годится орава любых, даже беспородных псов, от которых при встрече с кабаном требуются только смелость, вязкость[41] и злоба к зверю.

Умка работала всё, к чему я проявлял охотничий интерес. Однажды из-под нее вырвался вальдшнеп и потянул через меня по лесной просеке. Несложным выстрелом я достал его. Умка пристально обнюхала незнакомую птицу, по своей привычке ткнула, «припечатала» ее носом и стала после этого попутно вытуривать и вальдшнепов. Она это делала, конечно, без стойки, молча, мне не всегда удавалось выстрелить, но то, что у нее появился еще один объект охоты, было несомненно.

В другой раз я подбил вывернувшегося на мочажине бекаса, и Умка, ознакомившись с новой дичью, перестала пропускать и этих куликов. Но бекасиных мест в Заонежье мало, стрелять больше не пришлось, и лайка постепенно к ним охладела.

Совершенно неожиданно для нас обоих у нее вдруг обнаружился интерес к медведю. Это случилось в солнечный, ласковый день карельского бабьего лета, такой тихий, что слышен был шорох опадающей листвы. Я шел горбом сельги, округлой, как спина окаменевшего кита, а Умка работала внизу, сбоку, в гущаре урочища. Я ждал кого угодно – глухаря, тетерева, рябца, вальдшнепа, наконец, – но только не медведя. Под сельгой послышался легкий треск, и на открытую каменную плешину вывалился медведь. Черный как уголь, в золотом свечении осинок и хлипких березок, росших на камне, небольшой, лоснящийся на солнце мишка метрах в двадцати от меня перевалил галопцем сельгу и скрылся в моховом болоте, густо затянутом талами и багульником. Тут же из сумрака зарослей выскочила на солнце моя белая лайка. С хохлом взъерошившейся на загривке шерсти, она деловито шла по медвежьему следу. Заметила меня, вопросительно вскинула голову: «Кто это? Почему ты не стрелял? Он нам не нужен?»

На медведя я не рассчитывал, но можно ли отказаться от него, если того захотела моя собака? Я заменил дробь в стволах на пули, которые всегда беру с собой на всякий случай, и направился вслед за медведем. Мне было любопытно, как дальше поведет себя моя молодая лайка.

Но нет, Умка в дебри не полезла. Идти туда со мной вместе она была не прочь, но желания опередить и преследовать зверя не проявляла. Ее горячий запал уступил место благоразумию. Мы без толку потоптались в дремучем болоте и снова выбрались на сельгу. Мимолетное увлечение медведем кончилось ничем. Но кто знает, быть может, в компании с более опытной и злобной медвежатницей Умка пошла бы и по этому зверю.

Охота в Заонежье с