Река детства - Вадим Борисович Чернышев

class="p1">Нашей лайке исполнилось два с половиной года, и мы решили, что ей пора стать матерью. Все необходимые для вязки бумаги, оценки выставок и дипломы испытаний у нее были. Подходящим было и время: она должна была расстаться со щенками в июне, у нее в запасе было более двух месяцев, чтобы обрести форму и набраться сил для осенней охоты. Отец будущего потомства был найден руководителями секции в Подмосковье.

Стоял март с его полуденными капелями, синими тенями на снегу, хрусткими вечерними заморозками. Стемнело, когда мы добрались до места. На краю поселка, среди сосен, разместилась целая колония лаек и гончих, сидевших в вольерах. В вольерном городке пахло зверинцем. Хозяин выпустил своего Вулкана, и он, стосковавшись по свободе и движению, крупный, в сером волчьем наряде, пахнущий псиной, метнулся к Умке. Напуганная его броском, наша городская «диванная» лайка увернулась и ощерила зубы. И Вулкан, получив отпор, кинулся в лес, где зверье уже начинало оставлять следы, – пришло его время.

Больше в этот вечер мы жениха не видели. Воля оказалась дороже любовного знакомства. Пришлось визит повторить. Вернувшийся накануне за полночь Вулкан теперь все внимание отдал гостье. Но в Умке сидел вчерашний испуг, она отвергала его заигрывания и огрызалась. У себя на городском пустыре она была не прочь пофлиртовать с ухажерами, давно знакомыми по прогулкам, но…

Свободная любовь по сердечному влечению – это удел вольных. Породистые собаки, находящиеся в плену родовой крови, как члены царской фамилии, лишены такой обычной, такой естественной привилегии. Их потомство предопределяется заранее. И мы, хозяева лаек, одна из которых не желала считаться с нашей волей, употребили насилие, вполне обычное при подобных обстоятельствах. Это могут подтвердить расчетливые кинологи, что и было для нас единственным оправданием.

И все-таки мы возвращались с чувством вины перед нашей лаечкой, внутренне пристыженные ее подневольной свадьбой, всем тем, что происходило среди темных сосен на безлюдной тропке, гремевшей ледяными черепками, под высоким звездным небом, наполненным земными запахами талого снега…

Нашу Умку будто подменили. Не стало игривой беспечной сучонки, готовой к шалостям. Она посмирнела, стала ходить степенно, словно прислушиваясь к себе. И мы все более убеждались, что поездка в подмосковное поселение вольерных собак оказалась небесполезной.

Алла, готовясь к акушерской помощи, запаслась инструкциями, что и как следовало делать при родах. Долго выбирали место для гнезда и определили наконец угол спальни.

На исходе короткой майской ночи Умка затревожилась, разбудила нас. Алла отвела ее в приготовленный угол.

– У нее схватки, – сказала Алла.

Дыша открытой пастью, Умка одичалыми глазами косилась на живот, но вскоре успокоилась и улеглась.

Мы снова проснулись от того, что в углу что-то происходило. Умка покрутилась, легла, опять встала. Косясь назад, сделала едва заметное усилие – и, обернувшись, подобрала что-то, с прихлебом вылакала и принялась вылизывать языком.

– Первый! – словно бы удивилась Алла, подойдя к углу. – Пегий, с белым воротничком!

Всё, что она приготовила – ножницы, бинт, вату, – не потребовалось. Сама Природа будто вошла к нам в спальню вместе с ясным майским утром, властно взяла все в свои руки и распределила обязанности, отведя нам роль сторонних наблюдателей.

Спустя некоторое время Умкину морду исказила гримаса, и затем она снова звучно залакала, стала вылизывать второго щенка. Сидя в постели, мы смотрели и дивились, как наша лайка ловко и сноровисто делает то, чему ее никто никогда не учил. На наших глазах происходило величайшее из таинств Природы – таинство явления новых жизней. Облизанные матерью, с червячками обкусанных, быстро подсыхающих пуповинок, мокрые щенята уже упирались розовыми, с крошечными коготками ладошками мягких бескостных лапок и тянулись, мурча, искали слепыми мордочками сосцы: они уже хотели есть.

Через два часа их стало четверо: два кобелька и две сучонки. Умка носом подтолкнула их к животу, отвалилась, подставив налившиеся сосцы. Чрезвычайно заинтересованный тем, что творилось в углу, Ушлик смотрел из двери, не решаясь переступить порог. Мельком скользнув по нему взглядом, Умка молча сосборила губу, и Ушлик ретировался.

Умка оказалась очень внимательной, нежной мамашей. Стоило больших трудов отозвать ее на прогулку. С воплями и стенанием, будто навеки расставалась с выводком, она наспех делала во дворе свои дела и мчалась домой, просилась и скребла дверь. Откуда что взялось! Молодая мать все подчищала за щенками, умело переворачивала их на спину и массировала языком животы. При нашем приближении она ревниво накрывала щенят головой, тревожно и моляще смотрела снизу вверх «русалочьим», с голубым краешком глаза, взглядом. Необыкновенно уютный запах стоял в углу – молочный запах чистого щенячьего гнезда.

В свое время лайчата прозрели, распушились, стали закидывать на спину смешные хвостишки, у них прорезались острые как иголки зубы. Они жадно сосали, мяли когтистыми лапками материнский живот, и мы смазывали раздраженные, покрасневшие сосцы вазелином и маслом. Мать похудела, облезла, но щенки росли жизнерадостными и толстыми, как сурки. Умка все чаще оставляла их, избегала их острых зубов, перестала подбирать их «грешки». И Ушлик получил наконец доступ к семейству. Смешно было видеть его в роли дядьки-наставника, терпеливо сносившего бесцеремонность непоседливых братцев и сестриц, теребивших его бороду и хвост, топтавшихся по нему, когда он разваливался на полу при игре в «поддавки». Для всех нас, деливших пространство квартиры, время с половины мая по конец июня было «месяцем щенят», они полностью владели этим временем. А потом разъехались – в Петербург, в тверские, воронежские края… И к Умке вернулись ее прежние беззаботность и шаловливость.

Когда меня приглашают на встречи с ребятами, чтобы поговорить о природе, о животных, я иногда беру с собой Умку и Ушлика. Это довольно занятный дуэт 2 – «У» – 2: белоснежная, игривая, с эксцентричным дамским характером лайка и маленький, бородатый и усатый, похожий на мартышку песик, которого знатоки таких собак относят к обезьяньим пинчерам. Умка любит детей – ластится к ним, припадает к земле, стараясь стать ниже, и позволяет им делать с собой что угодно. Ушлик, как подобает мужчине, не допускает со стороны чужих никаких фамильярностей, незнакомых людей избегает. Дома он при малейшей тревоге вскидывается, подпрыгивает на передних лапах, поворачивается петушком на спице: «Кто? Где? Откуда? Вот я счас!»

После того как Алла выхаживала его, порванного Дымком, неотлучно сидела с ним в лесной избушке, он особенно привязался к ней. Ушлик – это больше собака хозяйки, а Умка – хозяина.

В Карелии мы чаще всего уходим в лес все вместе: Алла с Ушликом занимаются грибами и ягодами, а мы с Умкой – охотой. Если, не успев отойти