Река детства - Вадим Борисович Чернышев

Однажды, когда мы уже возвращались домой, она, отстав, принялась кого-то азартно лаять. Я решил, что снова белка, с которыми она познакомилась еще под Москвой, отозвал ее. Она прибежала страшно возбужденная, озабоченная, убедилась, что отзывают попусту, и тут же исчезла. Лай возобновился на прежнем месте. Пришлось вернуться. На толстой наклонной ели, метрах в трех от земли, сидела молодая, темная, с белым носом норка. Ах, жаль, не сезон!.. Пришлось взять лайку на сворку, иначе было не увести ее от такого дразняще близкого и все же недоступного зверя… В тот день ей исполнилось одиннадцать месяцев.

Для «школы» Умке требовался молодой глухарь. При нынешнем количестве дичи в Заонежье это зависело от везения. А нам пока не везло. Умка старательно искала ненужных в это время года белок, лаяла рябцов. Рябчик плохо сидит под лайкой, особенно после листопада, и лаечники такое баловство своих собак обычно пресекают. Поколебавшись, я решил поддержать Умку, если она все делала по «науке»: поднимала рябца, держала его до выстрела, – иначе ей вообще могло быть непонятным, для чего мы ходим в лес с ружьем.

Молодая сучонка, еще подросток, принималась за работу упоенно и страстно. Городское «диванное» воспитание не испортило ее: она была настойчива, хорошо ориентировалась в лесу, не боялась широкого поиска и имела звучный, доносчивый голос. Я, кажется, снова обретал свое охотничье счастье, утерянное со смертью верного Пыжа. Он был похоронен здесь же, в Заонежье, на Диановой горе, самом высоком месте полуострова, откуда открывались, насколько хватало глаз, шишкинские лесные дали, зеркальца затерявшихся в них озер, просторы Онего-моря, со впаянными в его синеву белыми судами, далекий повенецкий берег…

Этого не могла знать моя новая лайка, но я, казалось, все еще ощущал витавший подле нас дух Пыжа, вспоминал его, глядя на хлопотавшую Умку, сравнивал их работу.

Можно успешно стрелять из перевязанной проволокой берданки, многие из которых обладают сильным боем, но насколько приятнее держать в руках красивое и надежное ружье, всем своим видом подчеркивающее красоту охоты; можно довольствоваться помощью старательно натасканной полукровки, но способна ли она сравниться с красотой породной собаки, унаследовавшей от своих именитых предков изысканное благородство форм и фонтанирующую охотничью страсть?!

Красота всегда радует глаз и возвышает душу. Мы целыми днями бродили в тихом и гулком, просторно засквозившем от потекшей листвы лесу, расцвеченном сентябрьскими утренниками, напитывались наперед его красотой на многие месяцы городского житья. Каменистые сельги, поросшие хрустким мхом и вереском, потаенные озера-ламбушки, неожиданно открывавшиеся в лесу, одинокий нырок[37], распустивший по тихому плесу[38] «усы», качнувшие отражения берегов, клики гусей в поблекшей синеве осеннего неба, жухлые опахала папоротников, далекое постанывание лосей – все это было и раньше. Только теперь со мной был не черный, в симметричных пежинах и четкой маске Пыж, а молодая, безрассудно-азартная белая сучонка, ослепительная в зелени мхов и молодых елочек. Ее далеко было видно в лесу, где нет ничего белого, кроме берез. По-видимому, ее рубашка занимала и дичь, которая довольно плотно сидела у нее на лаю.

…Глухарь взорвался у нее из-под носа и, полого поднимаясь, утянул за сосны. Умка бросилась за ним. Метрах в трехстах раздался ее лай.

Петух, как я успел разглядеть сквозь ветки, показался мне старым. Надо спешить: старики не сидят так крепко, как молодые. Но вот досада: путь преградила речка. Умка лаяла на той стороне. Выше по течению, я знал, через речку есть кладушки.

– Сойдет… Сейчас сойдет!.. – задыхаясь, бежал я на переход. – Не может так долго сидеть на лаю матерый…

Мокрая, не успевшая толком отряхнуться лайка крутилась в еловом подросте. Теперь только не торопиться, задавить расходившееся дыхание, не подшуметь…

Глухарь оказался сеголетним, из ранних. Но все равно я готов был расцеловать мокрую, в налипшем птичьем пуху, пахнущую псиной голову…

Я был доволен своей молодой первопольной лайкой. День ото дня она приобретала охотничий навык, мы с ней «притерлись» друг к другу во время скитаний по лесу.

Осень, проведенная в Заонежье, окончательно поправила и Ушлика. Деревенское приволье, онежский воздух, лесные травы и черника, которую обе собаки приноровились сами скусывать с кустиков, оказались лучше всяких лекарств. Ушлик окреп и почти совсем перестал хромать.

Породистая «клубная» собака требует от хозяина многих хлопот. Эгоистичный взгляд – «мне не медали нужны, а работа» – может в конце концов расстроить кинологическую деятельность и сказаться, в свою очередь, на рабочих качествах породы. Нужна работа, но нужны и выставки, нужны оценки экстерьера, необходимые для подбора родителей будущих щенков. Я никогда не гонялся за количеством медалей, но выводить Умку на выставки было нужно хотя бы ради ее будущего потомства, и владельцы собак поймут мою затаенную гордость, когда нас постепенно передвигали в начало вереницы лаек, круживших вместе с хозяевами на выставочном ринге, и в результате оценивали «золотом».

Ради укрепления породы следовало позаботиться и о полевых испытаниях, которые, помимо получения диплома, давали возможность повидаться с охотниками-одноклубниками, повспоминать у костра былые охоты, поволноваться за своих испытуемых питомцев. Эти дни – как праздники, разнообразящие течение городских будней.

На испытания по утке привезли крякв с подрезанными крыльями и «хлопуна» – почти взрослую, но еще не лётную птицу. Стали выпускать на осокистое степное болотце собак. Проэкзаменована, отозвана мокрая лайка. Эксперт Александр Сергеевич Блинов, раскрыв тетрадь, углубился в подсчет неумолимых баллов. Затянувшаяся, волнующая владельца собаки пауза.

Я заметил, куда улизнул на притихшем болотце «хлопун». Следующая – Умка. Пускаю ее, подсказываю, где искать. Она мельком обнюхала камыши и… вылезла из воды, принялась разбираться в кочках, направилась совсем в другую сторону. Может, водяная крыса? Досадно… На зов не идет, занята своим. В глазах болельщиков вижу свою постыдную беспомощность. Упрямая сучонка потянула к соседнему за перемычкой пустому болотцу. Конфуз… Вдруг заходила, зачелночила в кочках – и буквально выдавила из-под кустика «хлопунца». Надо же, куда учесал! Умка прыжками, с шумом и плеском – за ним. У меня отлегло от сердца: нашла-таки, копуха! Но… не стало «хлопунца». Словила его Умка. Никогда не отличалась кровожадностью, а тут сгоряча, в погоне. С уткой в зубах повернула к берегу вплавь – и вдруг выплюнула добычу. Посылаю второй, третий раз – нет, заупрямилась, не выносит! Потеряла интерес к задавленной птице. Или сама обстановка испытаний выбила ее из колеи?

– Как ни мешал хозяин – собака своё сделала! – усмехнулся строгий эксперт. – Поиск – «отлично»!