Река детства - Вадим Борисович Чернышев

ружье, я думал, что оно у вас забарахлило. – Переходя на «вы», ответил он так холодно, что я понял всю бесполезность разговора с человеком, объездившим полсвета, охотившимся где-то в знаменитых местах. Да и до него ли было тогда?

Ничего не изменилось в бору. Тихо. Где-то стучат по сушине. Это дятел. И больше ни звука.

– Жилу ему порвал, паразит! – Это – Паша.

Сел на пенек, с глухим стуком отбросил свою дурацкую палку. Это – Гога.

Из рваной раны пульсирует кровь. Красная, яркая. Артерия, наверное. За ребром на животе что-то выпирает, пучится, как вытаращенный сизый глаз. До дома – двенадцать километров. До грейдера – около десяти… Что делать? Что же делать-то?!

– Ах, Угадай, Угадай…

Он поднял желтые глаза, ударил виновато хвостом. Вздохнул, попытался улыбнуться, распустив морщины на лбу. И застонал.

– Мучается… – Это – Паша.

– Н-да, красивая смерть. – Это – Гога.

У кабана в копытах земля, на боку, в щетине, засохший ил – от лёжки в болоте. Черные губы закушены в ухмылке. Желтоватые плоские клыки как кривые ножи. Паша трогает их носком сапога.

– Покатал бы он тебя, если б не Угадай…

Бесстрастно молчит старый бор. В нем своя жизнь…

Что-то все-таки надо делать…

– Нет, Паша… Не могу я… Вижу сам, что мучается. Рука не поднимается…

– Но ведь это – акт милосердия! – Это – Гога.

– Понятно… – вздыхает Паша. И неуверенно: – Может, я? А?

Как тихо! Дятел колотит. Ветерок тронул сухие жесткие листья на дубке… Похрипывает, тяжко дышит рваным горлом Угадай.

– Нет, Паша. Моя собака. Зачем тебе? Вы идите. Возьмите всё и идите. Я догоню. Идите…

На другой день, когда обдирали секача, обнаружили у него на заду «хлопун», пузырь под шкурой. Это Угадай с такой силой рванул его на себя, что заживо оторвал от мяса кожу.

Ах, Угадай, Угадай…

Только радость доставлявший

Однажды я задержался на работе и направился домой около восьми вечера. В вестибюле было пусто, гардеробщица подремывала в ожидании, когда разберут несколько вразброд висевших оставшихся пальто, у тумбочки с телефоном скучал вахтер. Я вышел за двойные стеклянные двери с нарисованными на уровне глаз красными квадратами, чтобы сотрудники не «ходили сквозь стекло», и увидел на мраморе модернового подъезда свернувшуюся калачом собаку. Она лежала, положив голову на лапы, и безучастно, отрешенно поглядывала на прохожих, на проплывавшие по Садовому кольцу освещенные троллейбусы. Возле ее морды валялись нетронутые куски хлеба.

– Она тут с обеда, – выглянул вахтер, заметив мой интерес к собаке. – На кольце ее ударило, она закрутилась, а машины мимо – вжик! вжик! Спасибо, нашелся парень, вынес ее оттуда да тут и положил. Так и лежит. Не ест…

«С обеда»… Значит, мимо собаки прошли сотни моих сослуживцев.

Это была черно-пегая лайка безукоризненно симметричного окраса, с резко очерченными белыми щеками и белыми бровками на черной полумаске. Пёс и на меня не обратил никакого внимания, когда я наклонился к нему, лишь передернул бровками, как бы говоря: «Ну, что еще тебе надо? Много вас тут прошло…»

– Это не ваша? Я возьму эту собаку! – вдруг выросла за моей спиной молодая бойкая дама.

– Это лайка, – процедил я. – Охотничья собака. И лучше всего было бы вернуть ее хозяину.

– Мы всегда проводим отпуск активно, компанией плаваем на байдарках, – настаивала дама. – Она будет много гулять, ей будет у нас хорошо!

И тут я почувствовал на себе некую силу сторонней воли. Это была воля Случая. Породистая – это было несомненно – собака в самом центре Москвы, в пяти минутах от Тверской… Попала на кольцо и осталась жива… Парень-спаситель, несколько часов у людного подъезда, сотни, тысячи прошествовавших мимо людей… И наконец, эта дама, заинтересовавшаяся собакой позже меня! Все это мог сделать только Всемогущий Случай, и противиться ему было, конечно, нельзя.

– Вставай, пойдем! – сказал я псу.

Он поднялся и, хромая, все так же отрешенно, бесстрастно направился за мной. На рассеченном плече шерсть его слиплась от крови, но перелома как будто не было. Первая же машина (это оказался «левак») согласилась отвезти нас домой. Случай продолжал работать!

Пёс покорно вошел в машину. Мы ехали молча, будто поссорившись, – неудобно знакомиться в машине, когда разыгрываешь роль давних друзей.

Лифт, по-видимому, был ему знаком: молча, не глядя на меня, он проследовал в кабину и понуро поднялся. Только перед дверью квартиры замешкался в нерешительности: тут было чужое жилье, и так просто переступить его порог он не смел.

– Ты что, не один? – спросила Алла, недоуменно заглядывая в оставшуюся распахнутой дверь.

– Ну входи же, входи! – сказал я то, чего ждал пёс.

Он вошел, мельком оглядел прихожую и лег, сразу определив самое удобное и для него, и для нас место. Мы обмыли, обработали его рану. Перелома, слава богу, не было.

В течение нескольких дней я звонил в Общество охотников, в клуб «Дружок», в редакции журналов по собаководству – заявлений о пропаже лайки не поступало. Я был почти уверен, что розыск будет безрезультатным – это должно было отвечать самому духу Случая! – однако при каждом звонке сердце у меня ёкало: я успел к псу привязаться. Но совесть моя перед ним была чиста: я сделал все, чтобы вернуть ему хозяина.

Приобретая собаку, человек теряет свою неуязвимость со стороны части обывателей, недовольных нарушением той нормы, которая, по их мнению, должна приличествовать любому члену общества. В собаке им видится вызов и чудачество – не держат же другие в квартирах этих животных! – и они пытаются наказать владельца собаки грубостью или хотя бы безадресным бурчанием: «Поразвели тут…»

С первых же прогулок я обнаружил, как мир разделился на тех, кто любит собак, и на тех – таких все-таки меньше, – кто их терпеть не может. Третья, самая многочисленная группа людей кажется сдержанно-безразличной, но это лишь до удобного случая высказаться так или иначе.

Новому члену семьи надо было дать имя. Наш друг, Поэт, широко известный не только стихами, но и остроумием, предложил назвать собаку Атас. Ну что же, Атас так Атас! Имя звучное!

Однако эту кличку вскоре пришлось сменить. На другой стороне улицы против нашего дома стоял киоск с пластмассовой волнистой крышей, «пивнушка-волнушка», возле которого роились пивососы, частенько подливавшие в кружки из рукава кое-что покрепче.

– Атас! – громко звала собаку Алла.

Любители «покрепче» вздрагивали, озирались и лили драгоценную влагу мимо кружек. Нет, такое имя не годилось!

И пёс стал Пыжом, что, с одной стороны, напоминало о его охотничьем призвании, а с другой – слово это