Река детства - Вадим Борисович Чернышев

только тут заметил на конце сосновой лапы сгусток хвои – «ведьмину метлу». Может быть, кто-то в ней? Постучал, поскреб сухим сучком по стволу. Никого. Угадай настаивает. Кинул сучок, зацепив соседнюю ветку. Никого. Настаивает, требует Угадай! Пришлось снять ружье. Ну уж если сейчас никого, то…

Посыпалась обсеченная дробью хвоя… Куница! Пустилась было сгоряча по узластому медному суку, но оборвалась и упала перед Угадаем.

Вот она, разгадка! Обнял я Угадая и поцеловал в многодумное морщинистое темя. Он удивленно посмотрел на меня снизу вверх желтыми простодушными глазами и растянул в улыбке губы: «Давно бы так, хозяин! А ты не верил…»

Так открылся удивительный талант гончего пса Угадая искать и облаивать куницу. Он полюбил эту охоту, мог часами распутывать ночные куньи следы и почти всегда добирался до ее дневной захоронки. Он не прыгал, не царапал ствол когтями. Он садился и пристально смотрел туда, где таилась хищница, и побрёхивал. Куницы стали нашим обычным трофеем. И все это от той памятной охоты с Роем, когда он на глазах выжлеца сработал куницу!

О моем гончем пошла молва по округе. Она исходила от старого, всем известного приемщика пушнины, по прозвищу Дед Мездро, которому я относил куниц. Наслышанные об уроке, полученном от Роя, охотники подпускали к Угадаю собак, но его опыт усваивался плохо. Видно, была у него какая-то особая сноровка охотиться на куниц.

Меня это поначалу занимало, а потом я расстроился. Другого мастерства я ждал от Угадая! Послушать гон по красному зверю или по матерому русаку, сообразить, как и где они идут, как подбыть под них и перехватить их красивым выстрелом, – вот охота с гончим! А тут ходи и жди, пока Угадай расшифрует ночную вязь следов куницы и подведет тебя к ней, затаившейся иногда в таком недоступном дупле, что никак не вытуришь ее, и тогда приходится отступиться, уводить собаку с чувством вины перед ней, ведь она-то со своей стороны все сделала как надо… А если и вытуришь, тебе остается простым выстрелом снять с дерева куницу, а самое интересное и трудное по выслеживанию ее берёт на себя Угадай.

– Совсем ты свихнулся на своих куницах, Угадай! – упрекал я его, когда он, найдя свежий заячий малик, изучающе поглядывал на вершины сосен.

Он шел и по лисе, и по русаку. Но только до первого парного куньего следа. Тогда он бросал гон и занимался куницей.

Привычка беспризорничества делать запасы проявилась у Угадая и на заячьей охоте: догнав подранка, он прятал его. Я старался определить, где оборвался гон. Через несколько минут появлялся мой гончий. Как всегда, он выдавал себя излишним старанием показать, что ничего не случилось, просто подзадержался по своим безобидным, не касающимся меня делам. Зимой разыскать припрятанного русака не составляло трудов. По черной тропе мне иногда приходилось подолгу топтаться, наблюдая за выжлецом. Чем ближе мы оказывались к его «кладовой», тем более он смущался, беспокоился, останавливался, отзывая в сторону, и наконец кидался к своей захоронке, чтобы опередить меня, и рассекречивал ее. А может быть, ему нравилась такая игра со мной?

Так прошло три «поля». А на четвертую осень опять приехал Паша. Он привез Роя, приятеля, по имени Гога, и лицензию на кабана. Кабана хотелось убить Гоге. А еще, как я понял, ему хотелось добыть и увезти, как подарок, куницу.

Судя по его рассказам, Гога объездил полсвета. Он отмечал недостатки экстерьера Угадая и вспоминал, с какими именитыми собаками он охотился в каком-то хозяйстве, куда приезжают дипломаты.

Пользоваться собаками-наемниками для меня все равно, что брать напрокат курительную трубку. Или зубную щетку.

Чувствовалось, Гога презирал Угадая за отсутствие родословной, а меня – за то, что я держу такого гончака. Но в бору старался держаться неподалеку, боясь заблудиться.

Теперь Угадай давал Мастеру Выразительного Лая уроки решения куньих задач со многими неизвестными. Но нам не везло. Одна куница ушла в кучу корней, кочек и тальников, которую наскреб бульдозер при расчистке болота, вторая канула в дупле громадного дуба. Гога ходил с увесистой палкой, обстукивая ею все дуплистые деревья и осиновые обломыши. Ему хотелось найти куницу. Гога был из тех охотников, в которых надежда на всесильность собак сменяется презрением и разочарованием в них, вынуждающих человека принимать собственные меры.

Что-то раздражало меня в нашей охоте. Может, Гогино нетерпение выстрелить по дичи и его молчаливое недовольство, от которого чувствуешь себя, как хозяин, виноватым, его беспрестанное постукивание по дырявым стволам и надоедливое «гопанье», как только он терял нас из виду. А может, нынешняя нескладная работа наших собак. Не было обычного на охоте мира на душе…

Обе собаки взревели в болоте разом. Некоторое время там шла какая-то возня, треск сухих талов и тростника. Потом выскочили три кабана – секач и два подсвинка. Они неслись вверх по склону, черные и округлые, как пушечные ядра, а вслед за ними, чуть замешкавшись в кустах, поспевали Угадай и Рой. Я стоял к ним ближе всех.

В одном стволе у меня была картечь, в другом – дробь. Но было время заменить дробь пулей: пуля у меня всегда наготове. Я открыл ружье, вынул дробовой патрон… Раздался выстрел, за ним сразу – другой: это отдуплетил Гога, шедший далеко за мной. Его «франкотт», быть может, действительно имел хороший бой, как он говорил, но стрелять картечью по секачу на таком расстоянии – это полная бессмыслица.

Секач крутнулся. Послышался сухой, как кастаньеты, звук – сигнал атаки, удар клыков. Не задерживаясь, он ринулся на меня. Видно, заметил меня давно, как только появился из болота…

Успев захлопнуть ружье, я бросил навстречу выстрел в длинный узкий лоб кабана и сразу заметил, насколько он бестолков, бесполезен, потому что кабан всё так же мчался на меня, словно в пустоту, как будто тут никого не было. Я попятился за дубок, запнулся в его пасынках, густо окруживших ствол, и упал на спину. Сейчас налетит…

Когда я вскочил, они крутились волчком: черный секач и белый, в желтых и темных пятнах Угадай. Вокруг танцевал, пытаясь ухватить издали, Рой. С другой стороны к нам бежал Паша. Улучив момент, чтобы не зацепить желто-белое, я в упор выстрелил в черный щетинистый бок…

Они лежали на изрытой их ногами полянке – Угадай и секач. Пёс поскуливал, пытался лизнуть рану на животе, и ронял голову. Но еще страшнее рана была у него на шее. Из нее обильно, толчками, лилась кровь.

– Какого черта ты стрелял?! – заорал я на Гогу.

– Вы раскрыли