Река детства - Вадим Борисович Чернышев

Муха ни разу в жизни не посмела укусить человека, хотя люди иногда и причиняли ей обиды. Поэтому, когда моторист поймал ее, она лишь беззвучно оскалилась и ткнулась зубами в схватившую ее руку, но тут же ужаснулась своему поступку и прижала уши.

– Глупая, – засмеялся моторист, – тебе же у нас лучше будет!

Муху никогда никто не брал на руки, и ей было очень неловко чувствовать себя так далеко от земли. Все предметы вокруг стали меньше и выглядели по-иному. Муха извивалась под рукой моториста, стремясь принять привычное положение.

Моторист с собакой на руках прошел мимо знакомых пакгаузов и по узенькому трапику-сходне поднялся на кран. С бухты набегали волны, и кран плавно покачивался. Очутившись на палубе, Муха растерялась: широко расставив лапы, она боялась сдвинуться с места и старалась сообразить, почему пол под ногами качается и уходит вниз. Она сделала несколько шагов – ее мотнуло вбок, и она пошла не туда, куда хотела. Стремясь сохранить направление, Муха устремилась в противоположную сторону, но тут ее качнуло назад, и ей пришлось почти побежать, увернувшись от столкновения с какими-то ящиками.

Матросы засмеялись:

– Походочка-то у нее морская!

Муха поняла, что смеются над ней, сконфузилась и села, темными умоляющими глазами глядя на окружавших ее людей. Растерянно развесив в стороны большие торчащие уши, Муха решила ждать, когда перестанет качать и разойдутся люди. За время бездомной жизни она узнала, что неприятности хоть и многочисленны, но не вечны, что они приходят и уходят, только нужно уметь терпеливо их переждать. Вышел капитан крана – кранмейстер Николай Николаевич, вышла пожилая повариха Анна Александровна, вышел поглядеть и перепачканный углем кот Гошка, судовой старожил, деланно-равнодушно посмотрел на собаку, сузив зрачки стрелочками, понюхал Муху на расстоянии и побрел прочь, пренебрежительно изогнув задранный трубой хвост.

– Николай Николаевич, вписывайте в судовую роль нового матроса! – шутили на палубе парни. – Только куда лучше: в машинную группу или в боц-команду?

– Пока мы определим собаку на камбуз, – распорядился кранмейстер. – Анна Александровна, выделите собаке посуду, накормите ее! Старпому взять этого Жучка на довольствие!

– По сообщению кладовщицы Зины, это не Жучок, а Муха! – сказал моторист, принесший собаку, – Немножко не та насекомая!

Так Муха начала свою новую жизнь на большом плавучем кране. Природным умом и сообразительностью, выработавшейся у нее жизнью в порту, она скоро определила отношение к людям и место среди них. К одним она привязалась, к другим была равнодушна, третьих избегала, но ко всем старалась быть одинаковой: она понимала, что это необходимо, если ей привелось жить среди многочисленной команды крана. Но только одного в команде она считала своим хозяином – кранмейстера Николая Николаевича. Он обращал внимание на Муху не больше других, но всегда был с нее ровен и ласков. О его хозяйском положении говорило и уважительное отношение к нему людей, и Муха очень хорошо почувствовала это сразу после своего появления на судне.

Вечерами, когда стихало в кубриках, Муха направлялась, стуча когтяшками лап по коридорному линолеуму, к каюте кранмейстера. В открытую дверь был виден Николай Николаевич: сидя за столом, он увлеченно писал. Затененная черным колпаком лампа освещала бумагу, руки и кусок стола со стоявшей на нем фотографией женщины и двух детей. Потоптавшись в дверях, Муха заходила в каюту и ложилась на мягкой ковровой дорожке. Кранмейстер писал не оборачиваясь, словно не замечал собаки.

Было тихо, лишь постукивали судовые часы да глухо шумел в машинном отделении дизель-генератор, освещавший кран, – через толстую мягкую дорожку чувствовалось легкое содрогание от его работы. Муха лежала, глядела на кранмейстера и испытывала чувство любви к этому человеку. Николай Николаевич иногда вдруг распрямлялся, откидывался в кресле и смотрел задумчиво куда-то поверх письма, мимо лампы, мимо висевших на стене барометра и карты бухты. Муха в надежде поднимала голову, подбирала передние лапы, но он не звал ее, и собака ждала, поблескивая в сумраке каюты влажными темными глазами. Наконец Николай Николаевич откладывал ручку – этот звук собака уже знала – и поворачивался к Мухе:

– Ну что, Муханский, пришла?

Пряча радость, она подходила, поднималась на задних лапах, клала ему на колени голову. Кранмейстер ласково трепал собаке шею и гладил между ушами. Задние ноги у Мухи уставали, но она старалась как можно дольше удержаться на коленях, заглядывала Николаю Николаевичу в лицо и вздыхала, всхрапнув.

– Что вздыхаешь? Скучаешь? Ах ты, «Муха-цокотуха, позолоченное брюхо»! Ничего, приедет Коляка – будет тебе веселее. Пойдешь жить на берег.

Из всей команды Муха не любила только строповщика Лобуса. Как все собаки, она долго не забывала причиненное ей зло и старалась избегать встреч с этим человеком.

Первую обиду Лобус нанес Мухе вскоре после ее появления на кране. Муха стояла на палубе и смотрела на вечернюю бухту. Было тихо, от идущих далеко стороной пароходов набегали на кран ленивые, казавшиеся шелковистыми волны. В них мигали, гасли и вновь зажигались отражения красных, зеленых, белых огней юухты, блуждающий луч прожектора на берегу. Муха, прищурившись, смотрела в подернутую свинцово-серыми сумерками даль, раздувала ноздри, ловила запахи в легких дуновениях воздуха – запахи земли и гнилых водорослей, смолы и краски, чего-то съестного на камбузе. Она не заметила, как сзади подошел Лобус. Он подхватил собаку, бросил в стоявшую на палубе шлюпку и завалил ее брезентом. Очутившись в темноте, под тяжелым душным чехлом, Муха перепугалась, стала биться, пытаясь выбраться из-под навалившейся тяжести. Когда ей удалось освободиться, она выпрыгнула из шлюпки, но не рассчитала высоты и с размаху ударилась о палубу носом. Муха взвизгнула и пустилась наутек, чтобы не слышать громкого и злорадного смеха строповщика.

В другой раз он поймал Муху и посадил высоко на трап, ведущий в кабину крана. Кран покачивало на волне, и собака с трудом сохраняла равновесие на узенькой ступеньке, судорожно и тщетно пытаясь вцепиться когтями в металл. Муха качалась, тоскуя на высоте, а Лобус стоял под ней, смеялся, и ей страшно было близко видеть его глаза. Выручил ее тогда вышедший на палубу Николай Николаевич. Он отругал Лобуса и снял Муху, осторожно поставив на палубу. Пережив страх и не сумевши даже обрадоваться избавлению, она поплелась прочь, мучаясь от подступившей к горлу тошноты.

Невзлюбив Муху за то, что ему досталось из-за нее от начальства, Лобус сделал ей еще одну пакость: он размял папиросу и вдунул ей в нос табак. У Мухи заслезились глаза, острой жгучей болью пронзило чуткий нос. Она не находила себе места и непрестанно чихала, конфузясь и боясь быть