Река детства - Вадим Борисович Чернышев

на то что в недалеком будущем нам предстоял переезд из Сибири в Воронежскую область, где мы жили до войны, вопрос, как быть с Волчиком, еще не был решен, и мне было бы, признаться, очень горестно видеть нашего Волка, уходившего в лес навсегда, неблагодарно и вопреки хозяйской воле.

Ближе к отъезду на семейном совете было решено отвести Волчика в лес и предоставить его самому себе. При этом было опасение, что он доверчиво может вернуться к людям и будет встречен выстрелом или, напротив, превратится в изощренного хищника, вора домашнего скота. Но что было делать с ним, если на житье к себе его никто не брал, а дальний переезд по железной дороге в шумный районный центр с двадцатитысячным населением ничего не сулил ему, кроме неприятностей?

Поднять ружье, как советовали некоторые, и разом разрешить вопросы относительно будущего Волка было сверх наших сил.

Я пошел с Волчиком в лес под вечер. Спущенный со сворки, он, по обыкновению, попытался поиграть со мной, но я не поддержал его. Я был занят мыслями о его судьбе, о расставании, которое должно было произойти сегодня, и о том, как это произойдет.

Мы зашли в лес так далеко, как никогда еще не забирались. Вечер уходил, сгущались сумерки. На полянах, как дым от далекого костра, слоился тонкий туман. Кончили свое вечернее бормотание косачи, лишь сонно побрёхивала, встревожившись, сорока, призывно кричала где-то на луже утка, и в залитых полой водой тальниках ей отвечал, потрескивая, селезень-чирок. Потом он перелетел, и я слышал, как, легко всплеснув, он снова сел в темных кустах.

Всё для Волка было здесь ново и крайне интересно. Он неторопливо, внимательно обнюхивал вытаявшие мышиные ходы, червячки тетеревиного помёта в местах ночных снежных лунок.

В лесу наступало время зверей и птиц, когда, покинув лёжку, оставляет первые следы заяц, вылетает сова, мягко огибая стволы деревьев, и, наткнувшись на них, неслышно шарахается в сторону. Мигнула и зажглась над лесом первая звезда.

Каждый звук, рождавшийся в безмолвном лесу, – отпавшая ли сухая ветка, шорох ли мыши, хрустнувший под чьей-то осторожной ногой сучок – всё занимало, настораживало Волка, заставляло его прислушиваться и ловить верхним чутьем долетавшие из чащ лесные запахи.

Я предполагал, что это время было наиболее подходящим для начала новой жизни Волка, а длинная ночь, проведенная среди лесных обитателей, должна была переломить Волчика и пробудить его инстинкт дикаря. Во всяком случае, мне так хотелось, поскольку уж мы решили расстаться с Волком таким образом.

Волк тем временем взял чей-то след и, останавливаясь то и дело и разнюхивая его, потихоньку пошел по нему и скрылся в густом осиннике.

Оставшись на поляне один, я облюбовал большую развесистую березу, сделал несколько путаных ходов, заячьих «двоек» и «смёток» и, допрыгав до березы, забрался повыше и затаился в ветвях.

Довольно долго Волка не было. Затем он появился из осинника и остановился, отыскивая меня глазами.

Все дальнейшие его действия мне были сверху отлично видны. Не обнаружив меня, Волк кинулся к тому месту, где последний раз видел меня. Он покрутился там, взял след и, тщательно разбираясь в моих хитростях, сколовшись не однажды на моих «смётках» и начиная каждый раз сначала, в конце концов оказался у моей березы. Дальше след исчезал. Я видел, что Волк был очень обеспокоен. Он торопливо, но старательно еще раз обшарил всю поляну и, снова в точности повторив все мои движения, опять оказался подо мной.

Далее следа не было! Это было выше его понимания. Волк заметался в панике под березой и, отчаявшись, вдруг завыл.

Тая дыхание, я сидел не шелохнувшись.

А Волк продолжал выть. Он выл совсем не так, как зимними ночами, сидя на столе, – вой его был сейчас отрывист, со всхлипами. Он был растерян: лес, родной, спасительный лес обернулся для него безмолвной пустыней, исполненной ужасов и одиночества.

Я был растроган привязанностью Волчика, от его тоскливого воя сердце мое сжималось жалостью.

Время шло, но Волк не собирался уходить из-под березы.

Что мне оставалось делать?

Я не выдержал и начал спускаться. Боже, как обрадовался мне Волчик! Он закрутился, запрыгал вокруг, вскинулся мне на грудь и облапил меня, словно опасаясь, что я опять могу исчезнуть.

Больше его сейчас ничто не интересовало в лесу. На обратном пути он держался неподалеку, заигрывал и искал мою руку.

Домой мы вернулись, когда уже совсем стало темно.

VIII

И вот пришло время нашего отъезда. Волка нам пришлось взять с собой.

Грустно было расставаться с привольем светлых березовых лесов, только что одевшихся молодой листвой, с озером, на середине которого привычно чернел табунок нырков, с охотой, начинавшейся сразу за огородами…

Что ждало Волчика в дальней дороге и на новом месте?

Пережив два нелегких года эвакуации, люди готовились к переезду на родину, как к празднику.

От совхоза до станции было двадцать пять километров. Длинным эшелоном повозок тронулись мы в путь.

Волчика привязали к телеге около заднего колеса. Суета сборов, шумная вереница повозок, крики и говор многих людей выбили его из колеи уединенной жизни в тихом палисаднике под окном. Волка пугало катившееся рядом колесо с мелькавшими спицами, он нервничал, и наши слова утешения не имели действия. К тому же лошадь, как только он появлялся сбоку в поле ее зрения, всхрапывала, шарахалась, дергала телегу и привязанного к ней Волка. Он натягивал цепь, крутился и в конце концов угодил пальцем под колесо.

Я не мог больше видеть метавшегося Волчика, слез и взял его на цепь. Мы пошли лесом вдоль дороги. Волчик повеселел, и хотя палец у него оказался сломанным, он не обращал на это внимания и почти не хромал. Его нельзя было упрекнуть в изнеженности: видно, не к легкой жизни готовила его природа!

Так мы шли лесом, пока не наткнулись на стадо. Глухо мыча, коровы окружили нас кольцом. Даже дальние коровы, заслышав мычание, устремились рысцой к нам, тряся подгрудками, звякая колокольцами, чтобы принять участие в этой блокаде.

Оскалившись, Волк метался то в одну, то в другую сторону, отщелкиваясь зубами. От наскоков Волка коровы пятились, но круг нацеленных на нас рогов не размыкался. Крутясь вокруг меня на цепи, Волк запутал мне ноги, я упал, а он забрался на меня. Положение становилось неприятным. Совсем рядом я видел налитые кровью глаза коров, пригнутые к земле головы. Я боялся пошевелиться, чтобы не разрушить положение того неустойчивого равновесия, которое наступило, когда ни одна из коров не решалась напасть первой, а Волк