Река детства - Вадим Борисович Чернышев

Васильевич и военный осматривали каждую лошадь, что-то говорили Полине, а она записывала это в толстую амбарную книгу. Я догадался, что происходила очередная мобилизация в армию лошадей из совхоза и окрестных колхозов.

На военном были щеголеватые сапоги со шпорами, кавалерийские галифе с нашитыми на них кожаными леями[15] для седла, новенькая портупея с подвешенной сбоку саблей. На синих петлицах его гимнастерки поблескивали две «шпалы» и эмблемы кавалерии: подкова с перекрещенными на ней шашками. Ясно было, что этот командир – старый кавалерист. Он был похож на самого маршала Буденного, а может быть, даже служил когда-нибудь в его легендарной Первой Конной. Но самое замечательное – это, конечно, была его сабля! Ее ножны и тонкий изящный эфес покрывала узорная серебряная чеканка, на ножнах поблескивала какая-то надпись. Вот бы промчаться на Ласточке степью с такой саблей!

У меня созрело решение. Я побежал домой и привел Ласточку. Наконец-то и я могу быть чем-то полезен фронту!

– А это что еще за фокусник? – спросил удивленный командир-кавалерист, когда увидел, как Ласточка сама, без привязи, подошла вслед за мной к столу.

– Чья эта лошадь?

– Это моя, – сказал я, – ее зовут Ласточка.

– Я спрашиваю: кому она принадлежит, какому колхозу? – допытывался военный.

– Он подобрал ее в лесу, больную и брошенную, и выходил, – пояснил, улыбаясь, Евстигней Васильевич. – Этот хлопец мне хорошо знаком.

Военный обошел Ласточку, заглянул ей в зубы и похлопал по шее небольшой смуглой рукой.

– Ну что ж, коняга добрая! – заключил он. – Возьмем! А ты, парень, молодец! Спасибо тебе от нашей красной кавалерии!

Ах, если бы он знал, как я был счастлив! Но я смешался, не знал, что сказать, и ответил только:

– Не за что… Вам спасибо.

А Евстигней Васильевич добавил:

– Отец у него на фронте. Тоже большой любитель лошадей. И воюет в конной артиллерии.

– Вот и хорошо! – сказал военный. Он вернулся к столу и распорядился: – Запишите эту Ласточку в конно-артиллерийский полк!

Полина сделала в толстой книге запись и выдала мне справку – такую же, как и колхозам. А командир пожал мне руку своей небольшой крепкой рукой и еще раз одобрил:

– Очень хорошо, что коня любишь! Молодец! – И он, скосив глаза себе на грудь, вдруг вывинтил значок, прикрепленный на кармане гимнастерки, и протянул его мне: – Возьми. Это тебе на память.

Свой собственный боевой значок! Он был очень красив: темного серебра подкова с дырочками для гвоздей, перекрещенные на ней шашка и винтовка, и на всем этом – красная, лучащаяся яркой эмалью звездочка.

Так Ласточка была зачислена на военную службу.

На следующий день я пришел на станцию провожать Ласточку. Два немолодых красноармейца, похожие на знакомых совхозных конюхов, только в форме, заводили лошадей в вагоны по дощатому помосту. Лошади упирались, страшась вагонной темноты, а затем, словно бы решившись, сразу рысили в вагон, приседая и грохоча досками помоста.

Я принес Ласточке на прощание ломоть черного хлеба, посыпанный солью, – всю мою дневную пайку.

До свидания, Ласточка! Счастливой тебе службы!

Волчик, Волченька

I

Волчонка поймали совхозные рабочие, ездившие в лес за хворостом. Заинтересовавшись, откуда так «душно» пахнет, они нашли в болоте, среди густых тальников и сухого тростника, звериное логово. На упругом зеленом мху подле логова были видны следы звериных лап, валялись перья и объеденные кости, запах которых привлек людей. Рабочие извлекли из норы упиравшегося щенка и стали рассматривать, гадая, волчьей или лисьей он породы. Определив, что это волчонок, они решили привезти его напоказ живым и, наслышанные о мести волчицы, опасливо оглядываясь, поспешно выбрались из сухого болота.

В совхозе о волчонке в тот же день узнал директор и решил его взять себе. Однако жена директора рассудила иначе, и волчонок был предложен нам.

Жили мы в то время в Зауралье, в небольшом совхозе, где работал мой отец. Совхоз располагался двумя заимками по берегам открытого, просторного озера. Сразу же за домами начинался светлый березовый лес. Он принимался зеленеть весной всегда неожиданно, в одну ночь, и утром было радостно увидеть вдруг зеленую дымку там, где еще вчера мертво сквозили голые ветви берез. В эту пору по ночам над нашим домом шли одна за другой утиные стаи, а утром прямо с крыльца было слышно, как токуют, бормочут в лесу тетерева-косачи.

Целыми днями пропадал я в лесу, стараясь подслушать, подсмотреть скрытную жизнь его обитателей.

Как я обрадовался, узнав о волчонке!

Дом директора стоял на другой стороне озера. Я отправился за волчонком на лодке. На обратном пути я не сводил с него глаз. Волчонок оказался совсем еще маленьким, с детскую рукавичку, с тяжелой лобастой головой, которую ему было трудно держать на весу. Его покрывала не шерсть, а какая-то серо-желтая подпушь, неопрятная, точно тронутая паршой, с редкими, более длинными волосиками. Волчонок, вероятно, лишь недавно прозрел, да и то не совсем: глаза его были подслеповаты, будто прорезались не до конца, в них стояла еще голубовато-молочная тусклая муть. Он карабкался, путался в разостланном на дне лодки старом ватнике и дрожал от холода и пережитого за день.

Я принес волчонка домой и положил посредине кухни на полу. Он попытался подняться на ноги, с напряжением удерживая голову, она мотала его тельце, это заставляло его, чтоб сохранить равновесие, переступать передними лапами. И тут наша кошка Лаврушка, дремавшая на плечике русской печи, вдруг прыгнула сверху на волчонка и, крича утробным, не своим голосом, начала драть его прямыми передними лапами. Успев за время нашего знакомства проникнуться к волчонку горячей жалостью, я кинулся к нему на помощь, оторвал кошку, наподдал ей в сердцах и выбросил за дверь. После этого Лаврушка домой не вернулась. Ее трехнедельный сын Пестерюшка остался сиротой. Причины исчезновения кошки мы тогда так и не выяснили. Неужели она, оскорбленная в материнском чувстве, обиделась настолько, что ушла, бросив и дом, и котенка?

Перед нами встала задача, чем и как кормить нашего приемыша. Мы тыкали его в блюдечко с молоком, пытались научить пить с пальца, как припаивают новорожденных телят, но волчонок только облизывал мокрый от молока нос и не понимал, что от него хотят. Пришлось, прибегнув к силе, разжать ему рот и осторожно сливать молоко через край. Так волчонок и привык пить, как человек, через край блюдца. Позднее, став побольше, он брал блюдце в зубы и ставил его перед людьми, давая понять, что время кормёжки подошло и посуду пора наполнить.

В молоко для волчонка мать обычно добавляла несколько