Ожерелье королевы. Анж Питу - Александр Дюма

У него взяли конверт; самое записку короля оставили: она могла быть направлена кому угодно, а вот вместо адреса «Г-ну де Машо, в Арнувиль» королевские тетки написали: «Графу де Морепа, в Поншартрен».

Честь королевской конюшни была спасена, но монархия – погублена.

С Морепа и Калонном все шло как нельзя лучше, один пел, а второй платил; ну а кроме придворных, существуют еще и генеральные откупщики[260], которые тоже прекрасно исполняют свои обязанности.

Людовик XIV начал свое правление с того, что по совету Кольбера[261] приказал повесить двух генеральных откупщиков; после этого он взял в любовницы Лавальер[262] и велел построить Версаль. Лавальер ему не стоила ничего.

Но вот Версаль, где он решил обосноваться, стоил ему очень дорого.

Затем в 1685 году он изгнал из Франции миллион предприимчивых людей под предлогом, что они протестанты[263].

Вот что сказал в 1707 году, еще при жизни великого короля, Буагильбер[264], говоря про 1698 год:

«В то время дела еще кое-как шли: в лампаде пока что осталось масло. Нынче же оно выгорело, и лампада потухла».

Господи, а что же станут говорить через восемьдесят лет, когда Дюбарри и Полиньяки перейдут все меры? «Выжав из народа пот, теперь из него собираются выжать кровь». Только и всего.

И все это в таких очаровательных формах!

Когда-то откупщики были жестоки, бесчеловечны и бесчувственны, как двери темниц, в которые они бросали свои жертвы.

Теперь они стали филантропами: одной рукой обирали народ, зато другой строили ему больницы.

Один из моих друзей, крупный финансист, уверял меня, что из ста двадцати миллионов, которые приносил налог на соль, семьдесят оставались в карманах откупщиков.

И вот на некоем собрании, где требовали реформы штата дворцового персонала, какой-то советник скаламбурил: «Речь вести надо не о штатах прислуги его величества, а о Генеральных штатах».

Искра упала на порох, порох воспламенился и произвел пожар.

Все наперебой повторяли остроту советника, а затем громогласно было потребовано создать Генеральные штаты.

Двор назначил открытие Генеральных штатов на 1 мая 1789 года.

24 августа 1788 года ушел в отставку г-н де Бриенн[265]. С финансами он тоже обращался достаточно легко.

Но, уходя, он хотя бы дал хороший совет – пригласить Неккера.

Неккер вступил в должность министра, и все с облегчением вздохнули.

Тем временем продолжался спор по главному вопросу – о представительстве трех сословий.

Сьейес[266] опубликовал свою знаменитую брошюру о третьем сословии.

Провинция Дофине, Штаты которой собрались наперекор двору, постановила, что представительство третьего сословия будет равным представительству дворянства и духовенства.

Созвали собрание нотаблей[267].

Это собрание заседало тридцать два дня, с 6 ноября по 8 декабря 1788 года.

Но на сей раз вмешался Бог. Когда бича королей оказывается недостаточно, в воздухе свистит Божий бич и приводит в движение народы.

Вместе с зимой пришел голод.

Голод и холод открыли двери 1789 года.

Париж был полон трупов, улицы – патрулей.

Раза два-три оружие заряжали на виду у толпы умирающих с голода.

Ну а потом, когда заряженное оружие надо было применить, его не применяли.

Утром 26 апреля, то есть за пять дней до открытия Генеральных штатов, толпа повторяла одну фамилию.

Она сопровождалась проклятиями, исполненными тем большей ненависти, что фамилия эта принадлежала разбогатевшему рабочему.

Эта фамилия – Ревельон. Как стало известно, Ревельон, директор знаменитой обойной фабрики в Сент-Антуанском предместье, заявил, что дневная плата рабочих должна быть понижена до пятнадцати су.

Это была правда.

К этому добавляли, что двор собрался наградить его черной лентой, то есть орденом Святого Михаила[268].

А вот это была чушь.

Но среди мятежников всегда возникают какие-нибудь нелепые слухи. И самое примечательное, что именно такие слухи и вовлекают людей в мятеж, способствуют росту рядов мятежников и становятся причиной революций.

Толпа сделала чучело, написала на нем Ревельон, украсила черной лентой, подожгла у дверей дома Ревельона и понесла дожигать на площадь к ратуше, где муниципальные власти наблюдали, как оно горит.

Безнаказанность придала толпе смелости, и она объявила, что сегодня совершила казнь изображения Ревельона, а завтра покарает его самого.

То был вызов, по всем правилам брошенный властям.

Власти послали тридцать французских гвардейцев, верней, это еще не власти послали, а их полковник г-н де Бирон.

Эти тридцать французских гвардейцев стали свидетелями грандиозной дуэли, которой не могли воспрепятствовать. Они наблюдали, как грабят фабрику, выбрасывают в окна мебель, крушат и жгут все подряд. В суматохе пропали пятьсот луидоров.

Грабители пили в погребах вино, а когда вино кончилось, стали пить краски, которые приняли за вино.

Безобразие это продолжалось весь день 27 апреля.

В помощь тридцати гвардейцам послали несколько рот французской гвардии, которые сперва стреляли холостыми, а потом пулями. Под вечер к французской гвардии присоединились швейцарцы г-на де Безанваля.

Когда речь заходит о революции, швейцарцы не шутят.

Швейцарцы оставили в патронах пули, ну а поскольку они от природы охотники, причем превосходные охотники, десятка два грабителей остались лежать на земле.

У некоторых из оставшихся лежать была обнаружена их доля тех пятисот луидоров, о коих мы уже упоминали; эти деньги перекочевали от секретаря Ревельона в карманы грабителей, а из их карманов в карманы швейцарцев.

Безанваль сделал свое дело, взял, как говорится, все на себя.

Король не поблагодарил его, но и не высказал порицания.

Но ежели король не благодарит, это значит – он порицает.

Парламент начал следствие.

Король закрыл его.

Король был так добр!

Кто бросил искру в народ? Никто не мог этого сказать.

Но разве иногда летом во время сильной жары пожары не загораются сами собой, без видимой причины?

Обвинили герцога Орлеанского.

Но обвинение было слишком нелепо и провалилось.

Двадцать девятого Париж был совершенно спокоен, во всяком случае выглядел таковым.

Настало 4 мая, король и королева в сопровождении двора отправились в Нотр-Дам послушать Veni creator[269].

Было много криков «Да здравствует король!», а особенно «Да здравствует королева!».

Королева была так добра!

То был последний мирный день.

Назавтра криков «Да здравствует королева!» было гораздо меньше, зато куда больше – «Да здравствует герцог Орлеанский!».

Эти здравицы весьма уязвили королеву; бедняжка, она до такой степени ненавидела герцога, что даже обозвала его трусом.

Как будто среди Орлеанских герцогов, начиная с Месье, победителя при Каселе[270], и кончая герцогом Шартрским, который способствовал победам в сражениях при Жемапе и Вальми[271], когда-либо были трусы!

Короче, бедняжка-королева едва не лишилась чувств; она так поникла головой, что ей потребовалась поддержка. Г-жа Кампан[272] рассказывает об этом в своих «Мемуарах».

Однако эта поникшая голова скоро поднялась с надменностью и высокомерием. Те, кто видел выражение лица королевы, отныне были просто обречены вовеки повторять: «Королева так добра!»

Существуют три портрета королевы: один, написанный в 1776 году, второй – в 1784-м и еще один – в 1788 году.

Я видел все три. Полюбопытствуйте, посмотрите их тоже. Если когда-либо эти три портрета будут соединены в одной галерее, по ним можно будет прочесть историю Марии-Антуанетты[273].

Собрание трех сословий, на котором они должны были бы заключить друг друга в объятия, стало объявлением войны.

«Три сословия? – сказал Сьейес. – Нет, три нации!»

Третьего мая, накануне Духова дня и праздничной мессы, король принимал депутатов в Версале.

Некоторые советовали ему пожертвовать этикетом ради сердечности. Король не желал ничего слышать.

Первыми он принял духовенство.

Затем дворянство.

Наконец, третье сословие.

Третьему сословию пришлось долго ждать.

Третье сословие роптало.

В прежних собраниях третье сословие обращалось к королю с приветственной речью, стоя на коленях.

Но теперь не было способа заставить председателя депутации третьего сословия преклонить колени.

Поэтому решили, что приветственная речь от третьего сословия не будет