Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский

– И что же с ним? – спросил Денис, догадываясь, что история вряд ли закончилась триумфом.

– А что? – Селунский усмехнулся сухо. – Сначала его поставили всем в пример. Потом он сошёлся со светлейшим князем Меншиковым. И за солидную мзду согласился «потерять» бумаги, компрометирующие одну из фавориток Александра Даниловича. Попался. Его самого арестовали, судили за служебный подлог. Государь, говорят, был в ярости – он таких людей на руках носил… Волконского повесили. Первый следователь России! Вот и вся наука.

Эта история произвела на Дениса большее впечатление, чем любая пытка. Она показывала не просто коррупцию, а её пронизывающую, разъедающую суть. Система, созданная для борьбы со злом, сама становилась его частью. Человек, наделённый безграничным доверием царя и почти полной властью, сломался под тяжестью этой власти и соблазном золота.

– Так зачем же тогда всё это? – не удержался Денис.

– Затем, – резко обернулся Селунский, – что иначе никак. Сенат, коллегии, губернаторы – все они в паутине родства, свойственности и взаимных услуг. Послать сенатора судить губернатора – всё равно, что лису курятник стеречь. А мы… – он ткнул пальцем в грудь, где под кафтаном должен был быть гвардейский мундир, – мы – солдаты. Нас государь лично назначает. Мы подчиняемся только ему. Имеем право входить с докладом в любое время. Ни Сенат, никто другой не может нам приказывать, только содействовать – «под опасением жесткого ответу». Мы вне этой паутины… Или должны быть вне.

Денис молчал, осознавая услышанное. Он начинал понимать логику Петра: создать параллельную, лично ему подчинённую структуру из людей, чья карьера и жизнь зависели только от него. Людей, которые могли бы, не оглядываясь на чины и родословные, докапываться до сути. Но история Волконского была страшным предупреждением: даже лучшие из таких люди не были застрахованы.

Постепенно, из обрывочных фраз Селунского, из просматриваемых бумаг, Денис узнавал и о других фигурах этого нового мира. О гвардии капитане Егоре Пашкове, бывшем денщике Петра, а теперь – одним из ключевых следователей в канцелярии майора Дмитриева-Мамонова. Он участвовал в громком деле сибирского губернатора князя Матвея Гагарина, обвинённого в колоссальных хищениях. Денис видел копии финансовых ведомостей, где астрономические суммы казённых денег растворялись в карманах поставщиков и чиновников. Пашков и его коллеги собирали доказательства, работая рука об руку с фискалами – тайными доносчиками, чья сеть была организована ещё в 1711 году. Сам Петр приравнивал мздоимство к государственной измене, и Денис верил в эту искреннюю ярость царя-работника, ненавидевшего воровство.

Однажды, разбирая старые архивы, Денис наткнулся на дело поскромнее – о злоупотреблениях некоего комиссара Власова и дьяка Скурихина, обвиняемых в хищении 140 тысяч рублей. Дело много лет кочевало из одной канцелярии в другую – от Долгорукова к Кошелеву, потом к Матюшкину. Изучая его, Денис с удивлением обнаружил знакомые фамилии архангельских купцов и нестыковки в отчётах, которые удивительным образом перекликались с его собственными старыми подозрениями о «серых» схемах в порту. Он осторожно показал свою находку Селунскому.

Тот долго молча смотрел на подшивку, потом тяжело вздохнул.

– Видишь? Паутина. Одно дело тянется за другое. Власов был связан с людьми Соловьёва, которого когда-то гонял Волконский. А те, в свою очередь, имели дела с сибирскими поставщиками, которые обкрадывали казну вместе с Гагариным. И на всех этажах – свои покровители в Сенате, в коллегиях, при дворе. Мы тут бьёмся, как рыба об лёд, вытаскивая одного воришку, а за ним стоит десяток таких же, а за теми – вельможа, которого тронуть нельзя.

– Почему нельзя? – спросил Денис.

– Потому что у вельможи тоже есть покровитель. А у того покровителя – сам государь, который ему верит. – Селунский замолчал, а потом добавил тише, будто говоря сам с собой: – Пашков, говорят, получил за дело Гагарина целое село с деревнями. Хороший куш. Но это и мишень на спине. Чем крупнее рыба, которую ты поймал, тем больше акул за ней начинают кружить. Они никогда не простят.

В этих словах была горькая правда всей системы. Независимость «майорских» канцелярий была призрачной. Они зависели от воли одного человека – Петра. А его воля могла быть изменчива, отягощена политикой, личными симпатиями. Следователь, идущий против могущественного фаворита, рисковал не просто карьерой, а жизнью, как Волконский. И даже успех, как у Пашкова, сулил не только награды, но и зависть, и вечную угрозу расплаты, когда покровитель уйдёт.

Работая бок о бок с Селунским, Денис стал замечать и другое. На их канцелярию, как и на другие, оказывалось давление. Приходили письма от важных персон с «рекомендациями» по ходу следствия. Иногда исчезали отдельные документы из дел. Селунский молча принимал эти удары, аккуратно фиксируя их в своих записях «на случай, если государь спросит». Он учил Дениса главному: «Будь точен, как часы. Пусть каждый твой шаг, каждая цифра будут задокументированы. Это единственная твоя защита. Твоя правда – в бумагах. Без них ты – никто, и тебя сотрут в порошок».

Именно эта «бумажная правда» в конечном итоге спасла и самого Дениса. Когда через несколько месяцев капитан Артамонов, курировавший его «дело» со стороны Преображенского приказа, затребовал все материалы для очередного доклада, Селунский представил не только выводы, но и безупречно составленные тома документов, сводки, финансовые выкладки, сделанные, в том числе, рукой Дениса. Эта кипа бумаг, где всё было разложено по полочкам, оказалась весомее любых доносов. Она показывала не вину, а работу. Цепочку событий. И Петр, которому, вероятно, доложили суть, увидел в этом не оправдание, а подтверждение своей мысли: во всём нужны системные, а не сиюминутные меры.

В тот день, когда Денису объявили об окончании его «прикомандирования» и о задании —вернуться в Архангельск для дальнейшего расследования английского следа, – он пришёл в кабинет Селунского попрощаться.

– Спасибо, капитан. За науку.

Селунский, не поднимая глаз от бумаг, кивнул.

– Помни, Калмыков, что я тебе говорил. Государь строит новую машину правосудия. «Майорские» канцелярии, фискалы, а теперь, говорят, задумал и прокуратуру – чтобы всё это сверху обозревать. Машину. Но машину приводят в движение люди. А люди бывают разные: как Пашков, как Волконский вначале… и как Волконский в конце. Иди. И смотри в оба. Не только за врагами. За собой тоже.

Денис вышел на сырую, туманную улицу. Он уносил с собой не только свободу, но и тяжёлое, взрослое знание. Он увидел изнанку великих петровских преобразований – не парадные фасады коллегий и ассамблей, а грязные, кровавые кулисы борьбы за эти преобразования. Он понял, что «аглицкий» след