Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский

и потом помиловали. Мне… сам государь Петр Алексеевич дал тайное поручение. Раскрыть заговор. И теперь я начинаю понимать… он гораздо шире и страшнее, чем я мог подумать. Это не просто интрига, это измена. На самом верху.

Она не испугалась. Не отпрянула. Ее глаза лишь стали более внимательными, глубокими, в них читалось не женское любопытство, а суровая готовность разделить тяжкое бремя.

– Что же ты задумал теперь? – спросила она так же тихо.

– Нужно выйти на того, кто здесь, в Архангельске, связной у Фламанда. На того, кто передает ему эти письма и принимает его распоряжения. И узнать, что в этих письмах. Это единственный шанс добраться до сути. Но делать это нужно так, чтобы ни единая тень подозрения не пала на нас. Иначе… – он не договорил, но она поняла.

Девушка молча кивнула. В этом простом движении была вся её безграничная преданность, воля и готовность к действию. В ту ночь Денис долго не мог уснуть. Он лежал, слушая её ровное, спокойное дыхание на полатях, и смотрел в темноту, где потолочные балки терялись в черноте. Он думал о том, что его спокойная, обретенная с таким трудом жизнь в этой старой избе, наполненная простыми звуками и запахами, теплом печи и её тихим присутствием, была, возможно, последним островком спокойствия перед надвигающейся бурей. Бурей, в центре которой оказался он, бывший слуга, калмык, пешка, которую царь передвинул на опасную клетку. И глядя на смутный силуэт спящей Дуняши, он поклялся себе, что сделает всё, что в человеческих силах, чтобы защитить этот хрупкий островок. Даже если ради этого придется снова заглянуть в бездну и шагнуть навстречу смерти.

Глава 13

Ночь на Архангельск опустилась тяжелая, безлунная, налившаяся до краев сырой, соленой темнотой. Город, всегда шумный, казалось, наконец, устал и провалился в сон, нарушаемый лишь редкими окриками ночных сторожей да отдаленным скрипом флюгеров на церквях. В избушке на окраине слободки царила глубокая, умиротворяющая тишина. Её нарушало лишь редкое, ленивое потрескивание догорающих в печи углей да монотонный, гипнотический стук капель с карниза – подтаявшего за день снега. Воздух был теплым, спертым, пропахшим дымом, сушеными травами и запахом свежего хлеба, испеченного Дуняшей на завтра.

Денис лежал на своей жесткой койке, укрытый старым овчинным тулупом, но сон по-прежнему бежал от него, как предатель. Калмыков лежал на спине, уставившись в непроглядную черноту под потолком, и в ушах у него всё ещё звучал тихий, ровный, бесконечно уверенный голос Дуняши, рассказывавший о письмах с важными сургучными печатями. И голос Пашки, рассказывающего о страшной участи монаха Варлаама. Каждое слово ложилось в его сознании тяжёлым, холодным камнем, словно выкладывая мрачную мозаику заговора.

Напротив, на широких полатях у печи, спала она. Завернувшись в свой поношенный, но безупречно чистый шерстяной платок, Дуняша лежала на боку, лицом к огню. Рыжие, густые пряди волос, непослушные и живые, выбились из-под ткани и, освещенные слабым, алым отсветом тлеющих углей, казались не просто волосами, а расплавленной медью или самой сущностью теплого, домашнего очага. Денис смотрел на этот силуэт, на линию плеча, угадываемую в полумраке, и чувствовал, как в его душе, ещё недавно выжженной дотла страхом и болью, поднимается странная, смятенная буря. Леденящий, животный страх за её безопасность – страх, заставлявший сжиматься все внутренности, – смешивался с новой, растущей, почти болезненной нежностью. Суровое чувство долга перед царем, перед данным словом, сцеплялось в смертельной схватке с внезапным, острым, почти детским желанием просто забыть всё! Забыть о заговорах, об алхимиках, о Петре и его империи. Остаться здесь, в этой убогой, пропахшей рыбой и дымом хижине, слушать этот стук капель, чувствовать это тепло и дышать одним воздухом с этим спящим и дорогим для него существом. Быть просто человеком, а не орудием, пешкой или тайным агентом.

Он повернулся на бок, и старая, не до конца зажившая рана на спине, след дыбы, отозвалась глухой, знакомой болью, словно напоминая о цене, которую он уже заплатил за свою «простую» жизнь. Он стиснул зубы, заставляя мысль работать сквозь туман усталости и эмоций. Письма из Москвы и Петербурга. С казенными печатями. Вывод был неумолим: у Фламанда есть не только свои информаторы в России. У него был могущественный покровитель. Или покровители. Кто? Один из старых боярских родов, с ненавистью взиравших на петровские «новшества», на топор, рубящий бороды и традиции? Кто-то из придворных, чье влияние пошатнулось при новом порядке? Или, что страшнее, кто-то из самих «птенцов гнезда Петрова», одержимый жаждой власти или обиженный милостью государя? Мысли путались, уставший, изможденный постоянным напряжением мозг отказывался выстраивать логические цепочки, предлагая лишь смутные, пугающие образы.

Вдруг в тишине раздался легкий, едва слышный шорох соломы в тюфяке. Денис замер. Он увидел, как темный силуэт на лавке медленно поднялся. Дуняша, накинув на плечи большую клетчатую шаль, бесшумно, как тень, перешла комнату и села на краешек его койки. Он почувствовал легкое давление её тела, исходящее от неё тепло. Слабый, знакомый запах дыма и полыни.

– Не спится? – спросила она тихо, почти шепотом.

Нет, – честно признался он, и его собственный голос прозвучал в темноте хрипло и устало.

Они помолчали. За стеной где-то проскрипела телега, далеко, на рейде, прокричала чайка.

– Я все думаю о том, что Пашка сказывал, о том монахе, – произнесла она после долгой паузы. Её голос был задумчивым, печальным. – Об отце Варлааме. Жалко его душу грешную. Никому зла не делал, тихий был. Книжки свои, старые, пыльные, больше всего на свете любил. Говорил, в них вся премудрость божья записана, да не всякому открывается. И вот… открылась кому-то такая премудрость, что жить ему не дали.

– В этой игре, которую они затеяли, невинных не бывает, – мрачно, сквозь зубы, ответил Денис. Он снова повернулся на спину, глядя в потолок. – Ты либо пешка, которую передвигают, либо игрок, который сам фигуры передвигает. Третьего не дано. Варлаам стал пешкой. И её убрали с доски.

– А мы с тобой кто? – спросила она прямо, без обиняков.

Он промолчал, не находя честного ответа. Он хотел сказать «пешки», но слово застряло в горле. Царь назвал его пешкой, которая должна действовать. Но она? Она не была в игре. Он её втянул. Или она сама вошла в эту опасную игру?

– Я сегодня, – продолжила она, словно и не ожидала ответа, – когда в порт с коробом ходила, видела твоего англичанина. Он с того фрегата