Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский

Глава 14

Первые лучи холодного солнца едва тронули серые воды Двины, а Калмыков уже был на ногах. Он застегнул мичманский мундир, потрогав рукой прохладный металл пуговиц, и настороженно прислушался к утренней тишине. На причале, где обычно слышался уже звонкий свист и тяжелые шаги Пашки, готовившего снасти бакенов – непривычная, тревожная тишина. Лишь крики чаек да скрип канатов прерывали её. А Павел Красин, человек, чья пунктуальность была столь же надежна, как восход светила, опаздывал.

Беспокойство, тугое и холодное, сжало сердце Дениса. Он быстро возвращался к Пашкиной избе, поправляя на ходу шпагу. Улица, вымощенная грубым булыжником, была по-прежнему пустынна. Из труб низких, почерневших от сырости домов медленно ползли струйки дыма, смешиваясь с утренним туманом, плывущим с залива. Запахло дымом, морской солью и кисловатым духом мокрой древесины.

Подойдя к неказистому дому Красиных, с покосившимися ставнями и крышей, поросшей мхом, Денис услышал отчаянный женский крик, тут же прерванный грубым рыком. Дверь в сени была распахнута настежь, и из горницы лился скупой свет лучины, отбрасывая на земляной пол корявые, пляшущие тени.

Внутри царил хаос. Тут уже была Дуняша, в простом домотканом сарафане, бледная, словно выбеленная морозом холстина, стояла, раскинув руки, перед братом, сидевшим на краю дубовой лавки. Перед ней, размахивая руками, от которых пахло дёгтем и дешевым табаком, бушевал староста Игнат Потапыч. Всклокоченная борода и его лицо, багровое от ярости, – не предвещали ничего хорошего.

– В последний раз баю, девка, отойди! – гремел он, и слюна брызгала из-под его седых усов. – Не заступница ты ему ноне! Пашку в солдаты сдадим, под красную шапку! Совсем обнаглел, сучонок! Ночью ножом чуть не положил приказчика Степана, правую руку купца Еремеева! Степан еле жив остался, лекарь зашивает!

Денис замер на пороге, с силой сжав рукоять шпаги. Пашка сидел, сгорбившись, уткнув взгляд в занозистый пол. Его могучие плечи были сведены судорогой, на сбитых в кровь костяшках правой руки запекалась бурая корка, а под глазом распухала сине-багровая слива. Но вид у него был не буяна, а затравленного зверя.

– Не он, первый полез! Брат все сейчас мне сказывал! – взвизгнула Дуняша, и голос её, обычно такой мягкий, звенел, как надтреснутое стекло. – Стёпка сидел с каким-то щеголем, из себя выходил, черноту про всех сказывал! Гнусности такие, что уши вянут! Пашка и не выдержал. Дал ему в морду наглую и ножом махнул!

– Цыц! – рявкнул староста, ударив ладонью по столешнице, отчего деревянная солонка подпрыгнула. – Твоего голосу я слушать не желаю! И без того ты весь род Красиных в грязь втоптала, с иноземцем, с иноверцем сошлась! Позор! А этот… – он ткнул в Пашку худым и кривым пальцем, – …окончательно с пути сбился, пропащий! В солдаты его, штыком немца колоть, и делу конец! Чтоб другим неповадно было!

Пашка глухо взвыл, уткнув лицо в свои грубые, исцарапанные ладони. Плечи его тряслись. Дуняша стояла неподвижно, сжимая кулаки так, что белели костяшки, и слезы, не смахивая, катились по её щекам, оставляя блестящие дорожки на красных от волнения щеках.

Денис сделал шаг вперед, и половицы жалобно скрипнули под его сапогами.

– По какому делу столь ранний допрос, Игнат Потапыч? – спросил он ровно, стараясь заглушить гул собственной крови в висках.

Староста развернулся к нему всем корпусом, и его злость, казалось, обрела наконец достойную мишень.

– А, ты здесь, калмыцкое отродье! – прошипел он. – Это все твоих рук дело! Смутил девку, брата её на дурной путь навел! Без тебя бы тихо было!

– Я никого не наводил, – холодно возразил Денис, чувствуя, как закипает гнев. – Извольте объяснить по форме: в чем конкретно обвиняется Павел Красин?

– В чем? – староста фыркнул, и его широкие ноздри раздулись. – Драку учинил, казенного человека до полусмерти изувечил! У кабака, что на Господской улице! Степан, приказчик Еремеева, человек уважаемый, с заморскими гостями дела имеет! А этот невежа на него с ножом! Мол, из-за болтовни того!

Упоминание Еремеева и заморских гостей ударило в сознание Дениса, как колокол. Неслучайность. Провокация против его единственного верного человека в порту.

– Где сейчас пострадавший? – переспросил он, стараясь не выдавать волнения.

– Где, где… У самого Еремеева, в палатах каменных, на Большой першпективе, – буркнул староста. – Лекаря наняли, кровь останавливают. А этого – в острог, в яму холодную, пока решение не вынесу да бумагу в канцелярию не отправлю!

– В острог его брать нельзя, – быстро, почти резко сказал Денис. – Он у меня на службе. Бакенщик. Дело государственное, по указанию Адмиралтейств-коллегии.

– Ой, прям государственное! – передразнил староста, сложив руки у длинной бороды. – Светлейший князь Александр Данилович, что ли, ему лично поручение дал? Али сам государь-император?

Слова эти, произнесенные с грубой насмешкой, заставили Дениса внутренне содрогнуться. Тень всесильного Меншикова нависла над этой убогой горницей. Раскрыть свою истинную роль он не мог, это значило подписать смертный приговор и себе, и Дуняше, и Пашке.

– Я беру его на поруки, – произнес он твердо, глядя старосте прямо в глаза. – Он будет под моим неотлучным присмотром. Отвечаю за него своей головой и чином. А с пострадавшим и свидетелями я разберусь лично.

– Ты? – староста смерил его презрительным взглядом с головы до ног, задержавшись на простом, потертом мундире. – Ты кто такой, чтоб разбираться? Мичман всего? Да тебя самого-то недавно из-под стражи выпустили, отравитель! Пахнешь ещё тюремной баландой!

Эта стрела, пущенная в самую незащищенную часть его прошлого, жгучей болью прошлась по душе. Денис сглотнул ком в горле, чувствуя, как горит лицо. Рука сама потянулась к тому месту на груди, где под тканью скрывался простой нательный крест – дар Дуняши. Он собрался с духом.

– Я офицер российского флота, – сказал он, выпрямляясь во весь свой невысокий, но крепкий рост. Голос прозвучал металлически четко. – И по Морскому уставу государя Петра Алексеевича несу полную ответственность за подчиненных. Павел Красин – мой подчиненный. Его проступок, если таковой имеется, – моя вина. Я за него в ответе. Перед вами, перед законом, перед Богом.

В горнице наступила гробовая тишина. Даже всхлипывания Пашки прекратились, и он смотрел на Дениса широко раскрытыми, полными немого изумления глазами. А Дуняша взглянула на него с таким безоговорочным обожанием и верой, что у Дениса перехватило дыхание. Староста же был явно ошеломлен. В его мире, построенном на круговой поруке снизу и безраздельной власти сверху, такой поступок был немыслим. Начальство всегда искало стрелочника среди низших, а тут этот «чумазый»