Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский

– Уехал, – развела она руками, и в жесте этом была досада. – С обозом купеческим, в Вологду, как я сказала. Больше его не видели. Но я успела кое-что, самое частое, перерисовать. Вот.

Он схватил её за руки, шершавые от работы, но такие теплые и живые, и сжал их с силой.

– Да ты умница, Дуняша! Настоящий, природный гений! Эврика!

Она покраснела до корней волос, густо, по-девичьи, и потупила взгляд, вырывая руки.

– Полно тебе, с ума спятил… Какой я гений… Я просто думать пытаюсь, как умею. По-своему.

Весь тот долгий вечер они просидели вдвоем за столом, склонившись над листками, при свете единственной сальной свечи. Денис достал из потаенного места в ларце аккуратный рисунок «магического квадрата» – схему, скопированную с браслета. Они пытались наложить её на символы, нарисованные по памяти Дуняшей, искали закономерности, пробовали читать знаки как буквы в квадрате. Что-то начинало проступать, словно сквозь толщу мутного льда: отдельные сочетания знаков повторялись, намекая на часто встречающиеся предлоги или местоимения. Но целостной картины, связного текста не выходило. Не хватало исходника, того самого зашифрованного послания фаворитки, которое оставалось в Петербурге или было уничтожено. Они бились над ребусом, как алхимики над тиглем, и от каждого маленького озарения сердце билось чаще.

Под утро, когда свеча догорела и в волоковое окно стал пробиваться сизый, холодный свет, Денис откинулся на спинку простого стула, растирая уставшие глаза. Последние угольки в печке давно потухли. В горнице стоял рассветный холод.

– Нужно попасть на тот фрегат, – произнес он на выдохе, и слова повисли в холодном воздухе. – Нужно поговорить с Фламандом лицом к лицу. Иначе мы так и будем, как слепые кроты, землю рыть. Он один знает ключ к этому шифру. Или знает тех, кто знает.

– Это смертельно опасно, – тихо, но четко сказала Дуняша. Она не смотрела на него, а гладила пальцами шероховатую поверхность стола, будто читая по ней невидимые знаки. – Англичане тебя на шпиона спишут. Или он сам… Он же не простой.

– Знаю, – ответил Денис, и в его голосе звучала усталая решимость, смешанная с горечью. – Но другого пути нет. От меня ждут действий, а мы топчемся на месте. Игра пошла, и коноводом в ней пока не мы.

Он посмотрел на неё, сидевшую в скупом свете зари, и в его глазах стояла не только решимость, но и щемящая тревога за нее, за это хрупкое, нелепое счастье.

– Если что случится… – начал он, и голос внезапно сорвался.

– Ничего не случится, – перебила она его, резко подняв голову. И в её синих, как осенняя вода, глазах вспыхнула не девичья обида, а твердая, негнущаяся сталь поморской воли. – Потому что я с тобой пойду.

– Нет! – он вскочил так резко, что стул упал назад с грохотом. – Это исключено! Ты с ума сошла? На военный корабль? Это не прогулка по базару!

– А почему? – она тоже поднялась, и теперь они стояли друг против друга, разделенные узким столом, как баррикадой. Ее глаза горели. – Ты думаешь, я здесь, в четырех стенах, смогу сидеть и ждать? Не зная, жив ты или тебя уже за борт, как шпиона, скинули? Не зная, вернешься ты или только весть о тебе? Нет, Денис. Не смогу. Или мы вместе, или никак. Я не груз, я – твой щит. Или ты забыл, кто тебя…

Она не договорила. Оба стояли, словно в немом поединке, и впервые между ними пробежала искра настоящего, глубокого спора, в котором сталкивались не упрямство, а две разные формы любви: желание любой ценой защитить и готовность любой ценой разделить общую участь. Он видел в лице, в плотно сжатых губах, в упрямом взгляде, что её не переубедить словами. В горнице повисла тишина, нарушаемая лишь далеким криком чайки за окном. Светало. Вдалеке за окном проступали контуры вмерзших в лед судов, мачт, упирающихся в низкое небо.

– Хорошо, – наконец выдохнул он, сдаваясь не доводам, а той силе, что исходила от неё всей. Он понимал всю безрассудность, всю чудовищную опасность этого плана. – Но ты будешь ждать на берегу. У самой воды, на причале, где шлюпки стоят. Только так. Твое дело – смотреть и запоминать. Если что-то пойдет не так… ты должна бежать. Слышишь? Бежать, найти Пашку и сказать ему, чтобы увозил тебя отсюда, куда глаза глядят.

Евдокия молча кивнула, не спуская с него своего ясного, серьезного взгляда. Но по едва заметному напряжению в уголках её губ, по тому, как она выпрямила спину, он понял, что это еще не конец разговора. Что её «хорошо» не означало согласия на отсидку в засаде.

Глава 16

Английский 44-пушечный фрегат «Сайрен» стоял на якоре посреди Северной Двины, в отдалении от шумного торгового рейда. В предвечерних сумерках он казался не кораблем, а грозным, изваянным из черного дерева идумейским идолом. Его строгий, стремительный корпус, окрашенный в традиционный для британского флота жёлто-черный цвет по ватерлинии, мерно покачивался на тяжелой, маслянистой зыби. Паруса были убраны и зачехлены, но по вантам и марсам сновали темные фигуры матросов, а с гафеля свешивался стяг Соединенного Королевства – ярко-красный «Юнион Джек», поблекший от соленых ветров. От борта к стоявшему у причала баркасу тянулась вереница шлюпок, доставлявших последние припасы перед выходом в море.

Денис Калмыков, облаченный в свой единственный парадный мундир мичмана, хоть и поношенный на локтях, но тщательно вычищенный, с застегнутыми на все пуговицы обшлагами, приближался к трапу. Шпага с простой латунной гардой неловко била его по ноге, но он чувствовал себя не просто безоружным, а нагим, будто шел на дознание в Тайную канцелярию. Холодный пот стекал по спине под грубой шерстью камзола. Он оглянулся на берег. На фоне потемневших деревянных амбаров и мачт вмерзших в лед судов он различил маленькую, закутанную в темный платок фигурку. Дуняша. Она стояла неподвижно, как часовой, у скопища бочек со смолой. Его сердце сжалось. Он дал ей знак рукой, понятный только им двоим – «жди». Она едва заметно кивнула.

У трапа, на крошечном деревянном помосте, стоял британский морской пехотинец в алой куртке и высокой медвежьей шапке. Его рука привычным жестом легла на приклад мушкета со штыком.

– Стой! Назови себя и свою цель! – прозвучало на