Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский

– Ну-у… – протянул Игнат Потапыч, почесывая затылок и теряя уверенность. – Коли так… Раз уж ты такую обузу на себя берешь… Смотри у меня, Калмыков! Чтоб ни шагу! Если он еще раз, хоть кончиком ногтя…

– Он больше не появится и близко у того кабака, – отрезал Денис. – И с приказчиком Степаном я поговорю. Лично и сегодня же.

Староста, что-то невнятно бормоча про «самодуров» и «посмотрим еще», тяжело зашуршал валенками по полу и, схватив со стола свою шапку, вышел, хлопнув дверью так, что задрожали стены. В доме воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском лучины да тяжелым дыханием Павла Красина.

Когда звуки удаляющихся шагов затихли за окном, Пашка поднялся с лавки. Он был огромен в низкой горнице, его голова почти касалась почерневших от времени матиц. Подойдя к Денису, он с силой ударил себя кулаком в грудь, и глухой стук отозвался эхом.

– Денис Спиридоныч… – голос его был хриплым от слез и сдерживаемых чувств. – Я… я твой должник на веки вечные. Ты меня от тюрьмы, от верной гибели спас… Я тебе жизнь отдам, слышишь? Жизнь! На все четыре ветра!

Денис положил руку на его могучее, ещё вздрагивающее плечо. Под грубым сукном армяка чувствовалась стальная упругость мышц.

– Успокойся, Павел. Твоя жизнь тебе самому нужна. Мне же понадобится твоя помощь. Настоящая, трудная и опасная.

– Что прикажешь? – Пашка вытер лицо рукавом, и в его влажных глазах зажегся решительный, почти фанатичный огонек. – Всё сделаю! В огонь и в воду!

– Сначала расскажи мне всю правду, как на духу. От первого до последнего слова.

Пашка тяжело вздохнул, опустился на лавку, уставившись в темный угол, где висели пучки сушеного чабреца.

– Да этот Степан, сука подколодная… – начал он, снова заволновавшись. – Сидел не один, с каким-то типом, не здешним. Одет щегольски, в камзоле, треуголка с позументом. Говорил чисто, по-питерски, но с акцентом, словно немчин. И начал Степан, подвыпивши, зубы точить… про Дуняшу… да такое сказывал… – Пашка сжал кулаки, и костяшки снова побелели. – Мол, она тебе не сестра, а наложница теплая, что ты, Денис, за её юбку прячешься, страхуешься, а сам, мол, шпион… Ну, я вскочил, не стерпел! Дал ему в рыло, честно! А он – нож из-за голенища! Я его за руку, мы и сцепились… Он сам на своё лезвие напоролся, руку себе до кости распорол! Я не хотел! Клянусь Христом Богом! А тот питерский, треуголка, вскочил да как закричит: «Караул, режут!» Народ сбежался, меня скрутили…

Денис слушал, и картина выстраивалась в голове с пугающей ясностью. Питерский щеголь, возможно, связанный с иностранцами. Приказчик Еремеева, купца, ведущего дела с англичанами. Идеально подстроенная провокация. Цель – либо убрать Пашку, его главные глаза и руки, либо спровоцировать скандал, чтобы привлечь внимание к Денису, отвлечь его от настоящей цели. Или то и другое сразу.

– Хорошо, – сказал он тихо и продолжил, но так, чтобы каждое слово врезалось в память. – Теперь слушай и запоминай. С сегодняшнего дня ты не пьешь. Вообще. Ни капли хмельного. Ты – мои глаза и уши в порту и в городе. Твоя задача – следить. За каждым, кто приходит в контору Еремеева, отгружает или принимает товар на его причалах. Особенно за незнакомцами, за теми, кто говорит не по-нашему или с акцентом. Запоминать лица, приметы, разговоры, если услышишь. Но так, чтобы и муха не заметила. Ты должен стать тенью. Понял?

– Понял, Денис Спиридонович! – Пашка вытянулся в струнку, как на военном смотре. – Будет сделано! Я вон как за зайцем в детстве умел подкрадываться…

– Иди сейчас же на причал, займись своей обычной работой. Веди себя тихо, смирно. Будто и не было ничего.

Когда Пашка, просиявший и полный новой, яростной решимости, ушел, тяжело ступая по сеням, Денис обернулся к Дуняше. Она стояла, прислонившись к притолоке, и смотрела на него сквозь пелену невысохших слез. В её взгляде был не только страх, но и острая, почти звериная догадка.

– Ты думаешь, это не просто драка? – прошептала она так тихо, что он скорее угадал слова по движению губ. – Что их рука тут?

– Я уверен, – ответил он, подходя ближе. – Они учуяли чужой запах. Или проверяют почву. Теперь мы должны быть осторожны, как мыши под полом у кота. Ты тоже. Не ходи одна, особенно к вечеру.

Он взял её за руки – маленькие, сильные, шершавые от работы, но сейчас ледяные. Она не отдернула их, а напротив, сжала его пальцы с такой силой, что стало больно.

– Я права была, – выдохнула она, и в голосе её зазвучала горькая торжественность. – Ты не один. И это… это делает тебя сильнее. И меня тоже.

В её глазах, синих, как вечернее море, вспыхнули новые слезы, но на этот раз это были слезы не отчаяния, а странного облегчения и гордости. Она шагнула к нему, обняла, прижалась щекой к жесткому сукну его мундира. Он почувствовал, как мелко и часто дрожит все её тело, словно у пойманной птицы.

– Я боюсь, Денис, – прошептала она прямо в складки одежды, так что слова были глухими. – Я боюсь их. Они везде. В кабаке, в купеческой конторе, в канцелярии… Они как туман, их не ухватишь.

– Я знаю, – он прижал её к себе, ощущая хрупкость плеч и несгибаемую силу духа внутри. – Но теперь и они должны нас опасаться. Потому что мы вместе. А вместе мы – не просто мичман и бакенщик с сестрой. Мы – маленькая крепость. И крепость эту с наскока не возьмешь.

Он отпустил её, посмотрел в мокрое от слёз, прекрасное лицо и пообещал самому себе, что эта крепость устоит. Что бы ни принесли с собой грязные воды залива и тайные дела купца Еремеева.

Глава 15

Денис Калмыков, стоя на капитанском мостике, машинально сжимал в руке латунную подзорную трубу, но взгляд его был обращен не на привычную суету порта, а куда-то внутрь себя.

Воздух, пропитанный запахом соленой воды, дегтя и лежалой рыбы, резал легкие, как лезвие. Это утро в Архангельске выдалось студеным и пронзительным. Ночной туман, густой, как кисея, медленно отступал под натиском северо-восточного ветра, вырывавшегося из-за мыса Пур-Наволок. Ветер свистел в бесконечном лабиринте снастей, гудел в пустых бочках на причалах и гнал по низкому свинцовому небу рваные, быстро несущиеся облака.