Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский

– Фрегат пришел, – тихо сказал он, опускаясь на корточки рядом с ней. – Английский. «Сайрен».

Она кивнула, не отрываясь от работы, но её движения стали чуть более сосредоточенными.

– Чую я нутром, дело это нечистое, Денис, – произнесла она так же тихо. – Ветер с моря принес не просто корабль. Смотри, береги себя. Не лезь напролом.

– Мне нужно попасть на тот корабль, – прошептал он, глядя на её руки. – Или хотя бы увидеть проклятого англичанина вблизи. Узнать, с кем он здесь общается.

Дуняша на мгновение задумалась, потом отложила нож и рыбу, вытерла руки о передник.

– Я могу попробовать. Не на корабль, конечно, а… поближе. Под видом торговки. Рыбу, ягоды моченые, грибы соленые ношу по домам, в том числе и к приказчикам в иностранные конторы. Может, услышу разговоры, слухи какие-то. Или увижу.

Денис с удивлением и тревогой посмотрел на неё. Он никогда не сомневался в её смелости и природной сметке, но мысль послать её, эту девушку, в самое логово потенциального врага, к людям, которые могут и убить неудобного свидетеля, заставила его кровь похолодеть.

– Нельзя. Слишком опасно! Ты же сама говоришь – дело нечистое. Эти люди… они не остановятся ни перед чем.

– А тебе не опасно? – она посмотрела на него прямо, и в её ясных глазах не было страха, лишь спокойная, железная решимость. – Тебя уже один раз чуть не убили, пытали, ломали. А я… я кто? Простая поморка, торговка с коробом. На меня и внимания-то не обратят. Кто станет трогать девицу, что рыбу да ягоды разносит? Для них я – словно печная собачка, мебель. Да и Яков, приказчик у англичан в конторе, он из наших, с Выселок, я ему не раз дичину для стола поставляла. Разговориться можно.

Он хотел возразить, привести еще десяток доводов, но увидел в её взгляде ту спокойную твердость, что не раз вытаскивала его со дна отчаяния. Она была права. В этом мире сословных перегородок и мужского высокомерия её «невидимость», её положение простой женщины из народа было не слабостью, а уникальной силой. Она могла пройти там, куда ему, офицеру, даже под каким-нибудь надуманным предлогом, доступ был закрыт или сразу вызвал бы подозрения.

– Хорошо, – сдался он, чувствуя, как в горле застревает ком. – Но ты должна мне пообещать. Малейшая опасность, странный взгляд, намек на угрозу – и ты сразу же бросаешь все и уходишь. Не оглядываясь. Слово дашь?

– Даю слово, – просто сказала она и посмотрела прямо в глаза так, что его сомнения отпали.

В этот момент с улицы донеслись быстрые, тяжелые шаги, и дверь в сени, не стучась, распахнулась. На пороге стоял Пашка. Его обычно добродушное, теперь серьезное лицо было бледно, а в глазах читалась тревога, граничащая с ужасом.

– Спиридоныч, – выпалил он, запыхавшись. – Беда. Большая беда. Монаха того, отца Варлаама, нашли… в реке. У Светлого мыса. Утопленником.

Слова прозвучали как удар обухом по голове. Дениса будто окатило ледяной водой. Холодная, тошнотворная волна страха и ярости прокатилась по его спине. Они успели. Очистили следы. Быстро, безжалостно, как выкидывают за борт ненужный балласт.

– Как?.. Что случилось? – едва выдавил он из себя.

– Да говорят, – Пашка понизил голос, бросая взгляд на Дуняшу, – будто напился до положения риз и упал с мостков, головой о сваю. Но я его знал, Денис! Он отроду вина в рот не брал! Постник был строгий, божий человек, хоть и со странностями. Утопиться-то он мог, река коварная, но пьяным… этого не было. Не могло быть.

Убийство. Теперь в этом не оставалось ни малейших сомнений. Фламанд или его сообщники устранили ненужного свидетеля, того, кто знал об их интересах к старинным книгам и кто, возможно, слишком много знал. Ставки в большой игре, в которую втянули Дениса, шли не просто на интриги или карьеру. На жизнь и смерть. И, похоже, противник не стеснялся в средствах, действуя быстро и жестоко, на местном, понятном ему уровне – тихим убийством, списанным на пьяный несчастный случай.

Поздно вечером того же дня, когда сумерки окончательно поглотили слободку и в окнах зажглись редкие огоньки, Дуняша вернулась. Она несла свой плетёный короб, теперь уже пустой. Её лицо в свете лучины, которую зажег Денис, было серьёзным и сосредоточенным.

– Была я, – тихо начала она, снимая платок и верхнюю одежду. – Не у самой конторы, а около. Встретила того Якова, приказчика. Разговорились, будто о деле – о поставке свежей белужатины к их столу. Он сказывал… – она оглянулась, хотя они были одни, и понизила голос до шепота, – что этот алхимик, Фламанд, вовсе не с фрегатом приплыл. Он ждал его здесь, в городе. Уже недели две как живет. На частной квартире, в каменном доме купца Еремеева, того самого, у кого Варлаам служил. А еще… – она сделала паузу, – письма он получает не из Англии, а отсюда, из России. Из Москвы и из Петербурха. Запечатанные, важные, с казенными печатями. Так Яков сказывает. И курьеры особые привозят, не обычные ямщики.

Москва. Петербург. Слова падали, как камни, в тишину избы. Значит, у Фламанда были не просто деловые контакты в России. У него были высокие, могущественные связи в столицах, возможно, при самом дворе. Это меняло всю картину. Это был уже не просто иностранный шпион или ученый-авантюрист. Это была часть некоего внутреннего, глубоко укорененного заговора. Кто-то из русских вельмож или чиновников высочайшего уровня покровительствовал ему, направлял, снабжал информацией. Браслет, подброшенный через Дениса, смерть княжны Кантемир – все это были не случайные эпизоды, а звенья одной цепи, концы которой тянулись в самую сердцевину власти.

Денис сидел, тревожно разглядывая тлеющие угли в печи, и чувствовал, как пазл в его голове начинает складываться в единую, пугающую, почти невероятную картину. Но эта ясность не приносила облегчения, лишь леденящий ужас от осознания масштаба сил, противостоящих ему. Он посмотрел на Дуняшу, на её простое, открытое лицо, озаренное огнем, и сердце его сжалось от острого, пронзительного страха за неё. Он, сам того до конца не желая, вовлек и её в эту смертельно опасную историю. И теперь отступать было поздно не только для него.

– Дуня, слушай, – сказал он ей тихо, но очень четко, беря её руки в свои. Её пальцы были холодными. – То, что я сейчас скажу, ты должна держать за семью печатями. Я не просто мичман, которого оклеветали