Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский

Денис остановился, выпрямил плечи. Он ответил на беглом, чистом английском, каким овладел во время обучения в Англии:

– Мичман Российского Императорского флота Денис Калмыков. Прошу допуска на борт для приватной беседы с господином Робертом ван Дейком, известным также как Фламанд. Дело касается личных вопросов, связанных с его пребыванием у нас.

Часовой, молодой румяный парень с удивлением вытаращил глаза, услышав родную речь из уст «московита». Он что-то быстро пробормотал стоявшему рядом матросу в синей куртке и широких клешах. Тот, бросив на Дениса оценивающий, недружелюбный взгляд, скрылся в темном прямоугольнике открытого пушечного порта, служившего здесь входом. Прошло несколько томительных минут. Денис слышал скрип такелажа, крики чаек, доносившийся с берега гул голосов. Он чувствовал на себе тяжелый, неотрывный взгляд часового. Наконец матрос вернулся и, не говоря ни слова, кивком пригласил следовать за собой.

Его провели по узкому, слабо освещенному проходу, пропахшему смолой, сыростью, кислым запахом матросской похлебки и табаком. Они миновали батарейную палубу, где в полумраке выстроились в ряд длинные черные дула карронад, похожие на спящих гадюк, и поднялись по крутой траповой лестнице в кормовую часть. Наконец матрос остановился у низкой, обитой простым сукном двери, постучал и, не дожидаясь ответа, распахнул её.

Каюта была невелика, но поражала воображение. Она походила не на жилище моряка, а на кабинет оккультного философа, перенесенный сюда каким-то волшебством. Полки, вделанные в шпангоуты, ломились от книг в кожаных и пергаментных переплетах, свитков, запечатанных сургучом. На небольшом столе, привинченном к полу, стояли изящные весы, несколько стеклянных реторт и колб причудливой формы были надежно закреплены в специальных коробах. Здесь же был медный микроскоп и прибор, отдаленно напоминающий астролябию. В углу дымилась небольшая курильница, источая густой, сладковатый и терпкий аромат – смесь ладана, сандала и какого-то незнакомого благовония. Воздух был спёртым и сложным: старость пергамента, металлический привкус химических реактивов, пыль, дорогой табак и эта странная, навязчивая сладость.

За столом, под зеленым абажуром масляной лампы, отбрасывавшим мертвенный свет на бумаги, сидел Роберт ван Дейк. Он был таким, каким Денис запомнил его во время их первого знакомства в английском пабе – худощавым, с аскетичными, резкими чертами лица, высоким лбом мыслителя и тонкими, почти бескровными губами. Но теперь, вблизи, впечатление усугублялось. Его глаза, холодного серо-стального цвета, смотрели не просто с отсутствием тепла – они казались лишенными самой человеческой основы, будто они видели перед собой не живого человека, а интересный, но малозначительный экспериментальный образец.

– Мичман Калмыков, – произнес Фламанд, не вставая и не делая приглашающего жеста. Голос его был ровным, бархатистым, без единой эмоциональной вибрации. – Каким невероятным стечением обстоятельств я обязан этим визитом? Ветер, должно быть, сменился на восточный, раз занес вашу лодку к моему скромному убежищу. Я слышал, у вас возникли некоторые… осложнения, связанные с моим скромным сувениром.

– Осложнения, господин ван Дейк, – ответил Денис, оставаясь стоять посреди каюты, – это когда тебя бьют кнутом по спине, ломают руки на дыбе и месяц держат в каменном мешке, ожидая плахи. Я прошел через все это. Чуть не лишился жизни и разума.

– О, сколь прискорбно, – алхимик приложил тонкие, почти прозрачные пальцы к груди, где под темным камзолом не было видно креста. В его глазах не вспыхнуло ни искры сочувствия, лишь холодный, аналитический интерес, как у естествоиспытателя, наблюдающего конвульсии подопытной лягушки. – Я, конечно, наслышан о специфических методах сыска при дворе царя Петра. Варварство, достойное скифов или остготов. Но уверяю вас, я не мог предвидеть столь радикальных последствий. Моим намерением было лишь… вручить диковинку тому, кто сможет по достоинству оценить её красоту и скрытый потенциал.

– И кто же, по-вашему, был этим достойным восприемником? – резко, почти срываясь, спросил Денис. – Сам государь? Или его фаворитка, камер-фрейлина Анна Крамер, которая скончалась в страшных мучениях, с почерневшим от яда телом?

Фламанд медленно убрал руку со стола и сложил пальцы домиком, упираясь подбородком в их вершину. Его ногти были ухоженными, но желтоватыми, будто от табака или химикалий.

– Смерть, мичман, – печальный, но неизбежный финал любого земного существования. Иногда она приходит внезапно, как удар молнии. Возможно, у той особы было врожденное слабое сердце. Или… нечто иное в крови. Кто знает? Медицина – наука неточная.

– Браслет был отравлен? Вы применили какой-то яд?

– Вульгарно, – на губах алхимика дрогнула тонкая, брезгливая усмешка. – Я не пользуюсь такими примитивными, кухонными методами, доступными любой итальянской отравительнице. Мои инструменты… тоньше. Значительнее. Браслет был не отравой, а ключом. К определенной… двери восприятия. Двери, которая должна была открыться в сознании… владельца браслета. Но, судя по всему, ключ повернулся не в ту сторону. Или дверь оказалась хлипкой.

– Что это за дверь? И что означала записка, что была рядом с браслетом в момент гибели фрейлины? Это некий шифр?

Серые глаза Фламанда сузились, в них мелькнуло что-то похожее на азарт ученого, нашедшего неожиданный образец.

– Вы демонстрируете поразительную для человека, едва избежавшего эшафота, любознательность. И невероятную настойчивость. Позвольте спросить: зачем вы приплыли ко мне, мичман Калмыков? Чтобы высказать упреки? Или чтобы… докопаться до сути?

– Чтобы понять, – честно выпалил Денис, чувствуя, как от этой честности внутри всё холодеет. – Я хочу знать, в какую игру меня втянули, даже не спросив. Чью пешку я изображал и изображаю до сих пор в этой партии…

– В какую игру? – Фламанд тихо рассмеялся, и смех его был похож на скрип старого пергамента. – О, наивное дитя. Это не игра. Это великое Делание. «Magnum Opus». Преображение самой материи мира. Ваша Россия – это хаос. Грубая, необузданная, первозданная материя, слепленная изо льда, глины и суеверий. Ваш царь, при всём моём к нему уважении как к деятельной натуре, пытается вылепить из этого хаоса некое подобие европейского государства. Но его инструменты грубы. Молот, топор, огонь, кнут… Для работы с тончайшими материями духа и власти нужны иные инструменты. Более изящные.

– Кто эти «мы», что владеют такими инструментами? – настаивал Денис, чувствуя, как по спине ползут мурашки.

– Те, кто видит дальше сиюминутной выгоды купца или амбиций полководца. Те, кто хранит знание, восходящее к Гермесу Трисмегисту, к алхимикам Александрии, к тамплиерам. Ваш Петр бреет бороды своим боярам и заставляет их пить кофе, но он не в силах выкорчевать вековое невежество из их черепов. Мы же… мы сеем семена. Семена истинного порядка, истинной иерархии. Иногда для того, чтобы семя проросло, нужно сначала… взрыхлить почву. Смерть фаворитки, подозрения,